Григорий разнервничался так сильно, что не сразу сообразил. За спиной говорящего стоял не менее взволнованный Парамонов.
Но, – произнёс Герман Боровски, – благодаря вашему начальству и вашей ответственной деятельности, не будем вести вас под конвоем. Только учтите, Григорий Филиппович, любой шаг или попытка к бегству расценивается как неповиновение, и охрана может применить оружие. Благодарите бога за то, что ваш Парамонов – святой человек.
Он за годы своей работы стольких олухов со дна достал. И ведь не всегда получалось. Бывает, защищает человека, а тому это не нужно. А Парамонов им и зарплату, и место для житья. Ан нет, потом приходят за помощью хмельные. А коли пришёл второй раз, то милости не жди. Они окольными путями пытаются подключить брата-свата, все идут к Парамонову, как к благодетелю. Но у него свои методы по борьбе с такими.
Так что не нервничайте, Григорий Филиппович. Отпустим вас, как пить дать. Второй незнакомец наконец-то получил возможность высказаться:
– Ну посидеть немного придётся без семьи, чем сговорчивее будет главный мельник, тем быстрее вернётся домой.
– Вы готовы? – проговорил Герман.
Григорий кивнул.
Незнакомцы отошли подальше. Отец Зои сложил всё необходимое в сумку и побрёл к выходу. Следователи уже сидели в машине, а вместе с ними и Парамонов.
Допрос начали. Как и предполагал Григорий, дело полностью касалось Макара. У полиции был расчёт на то, что слежка за отцом главного председателя запрещённой ячейки Макара, внесёт определённую ясность в то, куда подевался сам виновник сего процесса. Но по глазам и кивкам Парамонова, Григорий понял, что лучше молчать и молчал.
Не вымолвил ни слова. А после допроса его оставили в подвальном помещении до завтра. Григорий даже не смог предупредить жену. Всё случилось так спонтанно, что он не ожидал такого поворота.
Первый раз был в заточении. Бросили ему одеяло. Пол был холодным. Григорий закутался в одеяло, а потом сон сморил его. В этом коконе и проспал до утра.
Наутро Григория Филипповича опять повели на допрос. Кроме начальника сыска в кабинете никого не было.
– Ну что, – начал разговор Герман, – испугался? Сознаваться будем?
Григорий заметил, что сегодня следователь говорил другим голосом, более спокойным. Удивился и тому, как Боровски перешёл на «ты», вроде как и не близкие, а такую вольность себе позволил.
– Не в чем мне сознаваться, – ответил Григорий. – Я всю жизнь был честен. Если нужно признаться в том, чего я не делал, то не буду. Если моё признание спасёт сына, то пишите, что создание ячейки на моей совести. На этом и сойдёмся.
Герман удивлённо посмотрел на Григория.
– Как-то быстро ты сдался, Григорий Филиппович, я думал, пытать тебя придётся, а ты вон как, сам признался.
Григорий опустил голову. Сердце бешено стучало.
– Хорошо, – задумчиво произнёс Герман. – А что скажешь о Прохоре Соломине?
Григорий Филиппович сжал невольно кулаки и произнёс громко, словно у него голос прорезался:
– И за Прохора отсижу, пишите всё мне. Только его не троньте, сердце у него больное. Его и на работе оставили на лёгком труде, чтобы с ума не сошёл от ненужности. Спасибо Парамонову.
– Начальник у вас что надо, – восхищённо сказал Герман. – Вы ему и не братья вроде, а пестует вас, как родных. Ладно, раз признался, завтра протокол составим. Посидишь ещё ночку, подумаешь, ещё что-то вспомнишь.
Григорий вышел из кабинета, и его опять отвели в подвальное помещение.
А Герман присел за стол и начал писать.
«Успеть бы, – думал он. – Ох, Анна, Анна. Вскружила ты мне голову. Не дают нам счастья в небесной канцелярии. Ты ко мне, я от тебя. А раньше я к тебе, ты от меня. Словно защищает нас кто-то друг от друга. Далеко убегу, Аннушка. Чтобы слёз твоих не видеть, голоса не слышать. А если близко схоронюсь, то вернуться же смогу, не выдержу, а тогда и тебе жизнь испорчу. Чем дальше, тем лучше, а Бог даст, свидимся».
Герман запечатал письма в несколько конвертов, положил их в карман. Открыл сейф, вытащил оттуда папку с делами Кирьянова Макара и его подельников. Полистал, сделал даже несколько пометок. А потом отправил их обратно, сверху добавил ещё кипу бумаг и поджёг их прямо в сейфе. Когда документы догорели, он закрыл сейф, взял пальто, зонт. И покинул кабинет.
Утром Григорию сказали, чтобы сходил домой и вернулся с вещами. Приказали ничего не говорить родным и для их же блага просто молчать, чтобы не было лишних вопросов.
Григорий так и сделал. Собрал вещи и, ничего не сказав, ушёл из дома.
Но в кабинет его не пригласили, а под конвоем через весь город повели на мельницу. Перед самым входом конвоиры отпустили его и сказали, чтобы сам проследовал к начальнику.
Григорий был взволнован. Когда его вели по городу, он озирался по сторонам, боялся, что сплетни начнут ходить, и тогда он будет уже не таким уважаемым.
Хватило однажды уйти в запой, до сих пор чуть что, вспоминают. В кабинете его ждал Парамонов.
Григорий Филиппович вошёл, поздоровался и превратился в статую с опущенной головой.
Начальник ходил туда-сюда, был очень взволнован, потом спросил:
