Анна вышла на улицу и глубоко вдохнула морозный воздух. Она была счастлива, что несла обиженному сыну письмо от его возлюбленной. И даже быстро позабыла свои неприятные ощущения от посещения Кирьяновых.
Зоя долго стояла у открытой двери. На сердце было тоскливо. Она несколько раз порывалась одеваться, чтобы догнать пани, пойти вместе с ней к Янеку и на минуточку увидеть его. Но раздевалась. А потом заперла дверь. К родителям идти не хотела. Села за стол. Закрыла глаза. Представила себя и Янека прогуливающимися по дворику особняка, который приглянулся ей в городе. Так всё было замечательно за закрытыми глазами! Она зажмурилась посильнее и услышала:
– Зоя!
Голос мачехи был громким, девушка вздрогнула и нехотя пошла к родителям. Евдокия Степановна попросила подать еду. Зоя согрела обед, принесла всё в комнату. Помогла мачехе расположиться полулёжа, присела кормить отца, но Евдокия сказала, что сама справится и отпустила Зою.
Григорий Филиппович всё раздумывал, как же ему наедине поговорить с Анной. Но его нынешнее положение не позволяло сделать это. Мысли о Макаре, работе, слухах о Зое копились в голове, и ему казалось, что в ней просто не осталось места, и она вот-вот лопнет. Только запах еды немного отвлёк от дум. Он даже не заметил, что в комнату заходила Зоя и принесла обед.
– Гришенька, – сказала ему Евдокия, – теперь моя очередь кормить тебя.
– Недолго тебе ждать пришлось, – ответил он. – Мечтала, небось, когда я слягу? Все вы мечтаете об этом.
Евдокия застыла с ложкой. Слёзы подступили к глазам.
– Что ты, Гриша, разве ж я тебе зла желала когда-то? Любила же тебя с первой встречи, всё время с тобой. Я бы и жизнь за тебя отдала. Молюсь Господу, чтобы он мою жизнь тебе отдал, а я уже как-нибудь справлюсь. Дождалась я от тебя нежности. Не хочу больше прежнего Гришу. Мне твои слова любовные так душу согрели, что я весь белый свет полюбила и детей твоих стала ещё больше любить. А ты, если хочешь, решай, каким будешь теперь.
– Не буду я есть, – буркнул под нос Григорий и отвернулся.
Евдокия Степановна положила ложку в тарелку, тоже не стала есть. Позвала Зою и попросила убрать еду. Девушка удивлённо посмотрела на отца, на мачеху, забрала полные тарелки и вышла. Евдокия смахнула слёзы, сползла по подушке.
– Господи, – шептала она, – прошу тебя, верни мне нежного Гришеньку или забери мою жизнь. Не хочу я больше страдать.
Вечером китаец пришёл вместе с Парамоновым. Григорий Филиппович стыдливо опускал глаза перед начальником. Никакие поддерживающие слова не меняли выражение его лица. Он чувствовал глубокую вину перед Парамоновым. А когда тот пообещал Григорию по выздоровлении возвращение на должность, он впервые улыбнулся. Посмотрел с благодарностью на начальника и подумал про себя: «От одного груза избавился. Осталось с детьми разобраться и с женой. Зря я Дунечке гадостей наговорил. Опять обидел бабу. А она же самая лучшая из всех. Лежит сейчас рядом гордая, жизнь свою хочет за меня отдать», и не заметил, как сказал вслух:
– Не нужна мне жизнь без тебя Дунечка.
Парамонов улыбнулся. Пожелал здоровья и вышел, а Григорий Филиппович залился краской. Только Евдокия сделала вид, что не услышала мужа. Обиделась. После ухода Парамонова вошёл Джан. Он оторопел от слов Григория о грудной жабе. Что-то произнёс быстро по-китайски, да так громко, словно ругался. А потом подошёл ближе к кровати и сказал:
– Любовь тянет вас друг к другу. Теперь оба лежите. Скоро оба будете ходить. Любовь потеряете, опять лежачие станете. Судьба у вас такая. Будете Джана вспоминать. Джан обрадуется, если внука Джан будете называть.
И с того дня китаец начал делать иглоукалывания обоим. К Евдокии время от времени возвращалась чувствительность ног. Но Джан подмигивал пациентке, и она молчала.
Прошло две недели. Евдокия всё лежала, а Григорий начал потихоньку вставать. Чувствовал себя лучше и лучше с каждым днём. Когда совсем окреп, сказал Зое, что она может идти к пани Анне учиться. Он долго думал, как ему вывести Зою на чистую воду, чтобы та призналась, к кому бегала на свидания. Но решил повременить. Всё думал о Николае.
А о Николае все забыли. Лоран Волков, как только начал выздоравливать, опять слёг от новостей и писем, которые прочитал. Больше всего его подкосила пропажа Таисии. И так как дело обещало быть долгим, то из столицы на время болезни ему прислали помощника.
О том, что Николай находится в острожном замке, Григорий Филиппович узнал от Прохора. Никакие связи Соломина старшего и даже помощь Парамонова не помогли вызволить его оттуда. Всё сводилось к тому, что решение принимал следователь Лоран Волков.
Каким-то образом до Николая дошла молва о том, что Таисия пропала из квартиры следователя, и её не могут найти. У юноши случилась истерика. Сначала он просто громко кричал, а когда охрип, стал бросаться на своих сокамерников с кулаками. Из-за потасовки и полученных увечий Николая перевели в тюремную больницу. На его лице была рана, сломан нос и рука.
