– Разумеется, она жутко оригинальная! Они и сами жутко оригинальные, в духе нашей милой старосветской оригинальности. Я сейчас говорю не о нас с тобой, а о своих прелестных сельских родичах, от которых я, увы, ушла так далеко, и совсем не в лучшую сторону. Оттого-то они мне сразу так и понравились. И конечно, они еще успеют проявить свою оригинальность, – прибавила Фанни удрученно, – прежде, чем окончательно со мной разделаются!
Такая перспектива представлялась вполне реальной, но не это больше всего беспокоило полковника.
– Ты так веришь в невинность мистера Вервера, после двух лет с Шарлоттой?
Фанни широко раскрыла глаза:
– В том-то и дело, что по-настоящему не было у него этих двух лет с Шарлоттой.
– Так же, как у Мегги, по твоей теории, не было «по-настоящему» четырех лет с князем? Это объясняет, почему в ней тоже осталось столько невинности, что просто дух захватывает, – согласился полковник.
Фанни пропустила его слова мимо ушей – это тоже могла быть грубая шутка.
– Чтобы объяснить Мегги, нужно очень много всякого разного. Одно можно сказать наверняка: как ни странно, до сих пор ее старания по поводу отца достигали своей цели. Она добилась того, что он воспринимает их довольно странные отношения как нечто, отвечающее правилам игры. У нее за спиной он в полной безопасности, его оберегают, развлекают, можно сказать – по доброте душевной морочат ему голову, в том числе и при содействии Принчипино, которого мистер Вервер обожает, а он и рад, и считает, что именно такую жизнь и планировал в своей возвышенной душе. Он ведь не продумывал заранее всех деталей, точно так же, как и я, несчастная! А тут вся странность как раз в деталях. Он уверен, что таким и должен быть брак с Шарлоттой. А они оба помогают, – закончила Фанни.
– «Оба»?..
– Я хочу сказать, если Мегги постоянно бросается на амбразуру, убеждая отца, что все обстоит просто идеально, то и Шарлотта вносит свой вклад не менее добросовестно. А ее вклад очень велик. Шарлотта работает как лошадь, – заявила Фанни.
Теперь все было сказано. Полковник несколько минут созерцал предложенную ему картину.
– А как кто работает князь?
Фанни взглянула на мужа в упор:
– Как князь!
Засим она двинулась вверх по лестнице, являя взору полковника спину в пышном одеянии, на котором то там, то тут в живописном беспорядке посверкивали рубин или гранат, топаз или бирюза, скрепляющие между собой отдельные элементы сложной конструкции, словно бледные символы острого ума, соединившего в единое целое атласные лоскутки ее аргументов.
Полковник смотрел ей вслед, потрясенный ее способностью разбираться в подобных тонкостях, словно главная суть разворачивающейся у них на глазах драмы заключалась в том, что у него такая умная жена, умело справляющаяся со всеми сложностями жизни – в тех узких пределах, до которых съежилась нынче его жизнь. Налюбовавшись ее величественным отступлением, полковник выключил слабенькую электрическую лампочку, при свете которой проходила их беседа, и стал подниматься следом за ней, насколько позволяли складки ее длинного шлейфа, вздымавшиеся легко и свободно, под стать парению ее духа, вдохновленного достигнутой в конце концов ясностью. Но, поднявшись на верхнюю площадку, где Фанни уже успела коснуться металлической кнопки, вызывающей свет, полковник вдруг почувствовал, что жена не столько утолила, сколько, напротив, заронила в его душу зерно любопытства. Он задержал ее еще на минуту – в пироге оставалась одна последняя изюминка.
– Ты сейчас сказала, что он не любит Шарлотту; что ты имела в виду?
– Князь-то? Что не любит «по-настоящему»? – довольно милостиво отозвалась миссис Ассингем. – Я имела в виду, что мужчины не любят по-настоящему то, что дается слишком легко. В девяти случаях из десяти именно так они относятся к женщине, которая ради них рисковала жизнью. Ты спрашивал, как он работает, – прибавила Фанни. – Спросил бы лучше, как он играет.
Полковник немедленно исправил упущение:
– Как князь?
– Как князь. Он и есть князь до мозга костей. А это очень редко встречается, – сказала она с чувством, – даже в высших кругах, хотя там многие претендуют… Вот почему он такое сокровище. Наверное, один из последних. Последний из настоящих. Так что мы должны принимать его целиком, таким, какой он есть.
Полковник что-то прикинул в уме.
– А как должна его принимать Шарлотта?
От такого вопроса Фанни запнулась на мгновение; не сводя глаз с мужа, она положила руку ему на локоть, и в ее пожатии он ясно прочел ответ. Никогда еще он не получал от нее такого решительного, глубокого и прочувствованного запрета.
– Что бы там ни было, ничего не произойдет. Ничего не произошло. Ничего не происходит.
Боб Ассингем протянул чуть разочарованно:
– Понимаю. Для нас.
– Для нас. Для кого же еще? – И он буквально физически ощутил ее желание заставить его понять. – Мы ровным счетом ничего не знаем!
Это был манифест, который полковнику надлежало подписать.
И он расписался:
– Мы ровным счетом ничего не знаем.
Словно караульные обменялись паролями в ночи.
– Мы невинны, – с тем же выражением проговорила она, – как младенцы.
