Заново переживая это роковое стечение обстоятельств, Фанни могла лишь пожать в отчаянии плечами.
– Понимаю, – раздумчиво посочувствовал полковник. – Начало и впрямь чудное.
Фанни всплеснула руками, словно после его слов происходящее стало совсем невыносимым.
– Да, так оно и есть! И все из-за меня! – воскликнула она. – Не знаю, что на меня нашло, но я все это спланировала, я всячески уговаривала его! – Но Фанни тут же взяла себя в руки. – Вернее сказать, я знаю, что на меня нашло. Разве не осаждали его со всех сторон алчные женщины, и разве не просил он о помощи так трогательно, не показывал всеми средствами, что ему необходима защита? У Мегги была теперь своя жизнь, – продолжала миссис Ассингем со вновь обретенной ясностью, – она уже не могла всю себя посвящать ему, как раньше, оберегать его, отгонять от него надоедливых дам. Видя все это, разве можно было не пожалеть его? – От умиленных воспоминаний Фанни в сотый раз отвлекли тревожные раздумья о дне сегодняшнем. – Глупо, наверное, было соваться не в свое дело. Так всегда бывает, когда думаешь, будто со стороны чужая жизнь виднее. Но все-таки у меня есть одно оправдание – они-то явно совсем ничего не понимали в своей жизни. Просто больно было видеть, какой материал пропадает совершенно без всякого толку. Они не умели жить. Разве можно было спокойно смотреть на это, если они тебе небезразличны? За это я теперь и расплачиваюсь. – И бедная женщина, видимо чувствуя, как никогда, духовную близость с мужем, обрушила на него все муки своей измученной души: – Мне всегда рано или поздно приходится расплачиваться за свое неравнодушие, за свой проклятый, никому не нужный интерес к людям. И помимо всего прочего мне, конечно, понадобилось заинтересоваться еще и Шарлоттой – Шарлоттой, которая обреталась где-то на окраинах нашей жизни, если не считать тех моментов, когда она мимолетно являлась к нам, такая прекрасная, чуточку загадочная, и которая тоже пропадала зря, как и Мегги, и мистер Вервер. И вот бессонными ночами мне все чаще стало приходить в голову, что Шарлотта – как раз тот человек, кто мог бы успешно отражать атаки алчных женщин, сама не будучи одной из них в том же вульгарном смысле слова, и что такое занятие могло бы составить для нее прекрасное будущее. Было, конечно, одно соображение, которое могло бы меня удержать; ты знаешь, что я имею в виду, по глазам вижу! – простонала Фанни Ассингем. – Одно могу сказать: это меня не остановило. Я просто влюбилась в свой чудесный, такой симметричный план и была уверена, что Мегги примет Шарлотту, и притом я просто не могла себе представить, чтобы она согласилась принять другую женщину, женщину другого рода.
– Понимаю, понимаю. – Фанни сделала паузу. По ходу своей речи она воспламенялась все больше под действием воспоминаний. Полковник внимательно слушал и, видимо, не прочь был внести успокаивающую ноту. – Все это вполне можно понять, душа моя.
Но его слова не развеяли ее мрачного настроения.
– Естественно, я вижу, любовь моя, что ты все понимаешь; опять-таки, это видно по глазам. Ты понимаешь, что я поняла, что Мегги примет ее во всей беззащитности своего неведения. Да, любимый, – Фанни снова овладела суровая прямота, – тебе осталось только заявить, что сознание этого и стало причиной всех моих действий. Разве я смогу тебе возразить? Я и не возражаю, как видишь! – вскричала она, неукротимо встряхнув головой. – Сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь! И все-таки, – немедленно прибавила она, – есть одна мелочь, которая меня спасает. – Она не заставила его долго дожидаться разъяснений. – Они вполне могли, и даже наверняка, сделать кое-что похуже.
Полковник напряженно думал.
– Хуже, чем чтобы Шарлотта?..
– Ах, не говори мне, – вскрикнула Фанни, – что хуже ничего быть не может. Могло быть очень и очень многое. Шарлотта по-своему тоже необыкновенная.
– Необыкновенная! – подхватил полковник почти в один голос с нею.
– Она блюдет условности, – сказала Фанни Ассингем.
– По отношению к князю?
– Ради князя! И по отношению к другим, – продолжала Фанни. – По отношению к мистеру Верверу – просто замечательно! Но прежде всего – по отношению к Мегги. А ведь условности, – она была готова даже им отдать должное, – это две трети этики. Допустим, он женился бы на женщине, которая плевать хотела на условности.
Полковник так и вздрогнул:
– Душа моя, я этого ни в коем случае не допускаю!
– Допустим, – не отступалась Фанни, – он бы женился на женщине, которую князь любил бы по-настоящему.
– Стало быть, Шарлотту он не любит?..
Это был совершенно новый взгляд на вещи, и полковник, по-видимому, хотел на всякий случай удостовериться, что подобный поворот стоит затраченных на него умственных усилий. Жена дала ему время как следует проникнуться, после чего просто ответила:
– Нет!
– Тогда чем они там вообще занимаются?
Но Фанни только молча смотрела на него. Постояв немного перед ней, засунув руки в карманы, полковник рискнул задать еще один вопрос:
– Эти «условности», о которых ты говоришь, которые две трети этики… По-твоему, они помешают ей явиться вместе с ним домой под утро?
