Казалось, ее старания были вполне успешны, пока они не добрались до парка, где мистер Вервер совершенно неожиданно для Мегги не проявил ни малейшего желания отправиться разыскивать Принчипино. Это было видно из того, как они присели погреться на солнышке, выбрав себе пару стульев, стоящих на отшибе, и как отец вдруг умолк, будто ожидая, чтобы Мегги наконец заговорила о чем-то более содержательном. От этого она только острее ощутила, насколько запретны для нее любые содержательные темы; о чем ни подумаешь – заговорить об этом все равно что спустить с поводка собаку, идущую по горячему следу. Мигом разнюхает правду (Мегги глубоко верила, что все ее догадки – чистая правда), на которую даже и намекать невозможно. По крайней мере, именно так дело виделось Мегги с ее страстью к осторожности. Ей мерещился грозный смысл решительно во всем, что попадалось на глаза, но нужно было смотреть, не дрогнув, ничем не выдав себя. Несколько раз, пока они сидели в парке, могло показаться, что мистер Вервер наблюдает за тем, как Мегги обдумывает каждое слово, старательно обходя подводные камни. То и дело наступала пауза, когда Мегги, словно за ожесточенной карточной игрой на деньги, как будто вызывала его рискнуть и обвинить ее в мошенничестве. Позднее, воскрешая в памяти тот день, она положительно гордилась своим великолепным представлением. Когда по прошествии часа отец и дочь направились домой и застали там дожидавшихся их Америго и Шарлотту, Мегги могла с чистой совестью сказать себе, что она выполнила свой план полностью, хоть и поставила себе исключительно трудную задачу: добиться, чтобы их взаимоотношения ничем не уступали высокому стандарту того эпизода далекого, невозвратного прошлого, что постоянно стоял у нее перед глазами, словно оправленная в раму картина в музее, на которой изображена наивысшая точка их былого счастья – летний вечер в «Фоунз», когда они сидели рядышком под деревьями, совсем как сейчас, погруженные в золотую дрему, с безоблачной верой в свою счастливую звезду. Может быть, даже разговор о переезде в «Фоунз» таит в себе ловушку? Ведь она не предложила этого первой, хотя отец словно нарочно медлил, выжидая, что она скажет. А она втайне говорила самой себе: «Возможно ли нам снова поселиться там, в нашем нынешнем виде? Могу ли я отважиться на это? В деревне будет еще труднее поддерживать видимость благополучия, справлюсь ли я?» Терзаясь этими внутренними сомнениями, она ничего не замечала вокруг – так, по крайней мере, вспоминалось ей впоследствии. Вспоминалось и то, что ее спутник, хоть и не проявляя сколько-нибудь заметной настойчивости, первым разбил лед, примерно как в тот вечер на Итон-сквер, после приема в честь Каслдинов.
