– О, сами по себе мы невероятно нравственны – то есть по отношению друг к другу. Не стану притворяться, будто я могу точно сказать, за чей конкретно счет мы с тобой, например, так счастливы. Просто есть какая-то заноза… как будто это не совсем естественно – чувствовать себя постоянно счастливыми и довольными, как будто мы лучше других. Или это только у меня такое фантастическое ощущение? – довольно бессвязно продолжал мистер Вервер. – Во всяком случае, я хотел сказать одно: мы «как бы» слишком успокоились. Валяемся, так сказать, на восточном диване, сами все с косицами[45], покуриваем опиум да любуемся видениями. «Встанем, други, и за дело!», или как там говорит Лонгфелло? Нужна какая-то встряска, вроде полицейской облавы в нашем опиумном притоне. Но самая-то красота в том, что мы на самом деле все-таки делаем дело – то самое, ради которого и затеяли все это. Мы живем, реализуем нашу жизнь, наш счастливый случай, называй, как хочешь, – каким все это виделось нам с самого начала. Мы осуществили то, что задумали, чего же больше? По-моему, например, уже очень немало, что я сделал Шарлотту счастливой, – закончил мистер Вервер. – Она полностью довольна жизнью. В тебе-то я, конечно, давно уверен – я имею в виду, уверен, что у тебя все в порядке, так что, не стану скрывать, с тех пор я был занят преимущественно тем, чтобы добиться того же для Шарлотты, и не только ради нее самой, но и ради тебя. Если нам удалось сделать свою жизнь, воплотить свою идею, как я говорил, – по крайней мере, если я могу сидеть здесь и говорить, что я свою долю работы выполнил, – так тут не последнее место занимает благополучие Шарлотты. Это больше всего и успокаивает, отсюда и клубятся облака голубого дыма, или что там еще бывает, когда курят опиум. Ты можешь себе представить, как хороши бы мы были, если бы Шарлотта осталась неудовлетворенной? – И мистер Вервер заключил, обернувшись к Мегги, словно собирался высказать мысль, совершенно новую для нее: – Ты, дорогая, первая стала бы страдать, обернись дело таким образом, в этом я глубоко уверен.
– Страдать?.. – В поисках спасения Мегги притворилась непонимающей.
– Страдать оттого, что нам не удалось осуществить свои благие намерения. А я, надо думать, страдал бы за тебя сильнее, чем за себя самого.
– Так значит, ты все-таки сделал это ради меня!
Мистер Вервер замялся, но не больше, чем на мгновение.
– Я этого не говорил.
– Зато Шарлотта очень скоро мне об этом сказала.
– Но я и ей не говорил, – возразил отец.
– Ты уверен? – спросила Мегги, помолчав.
– Что ж, мне приятно думать о том, как я был ею очарован, и не зря, и как удачно, что я послушался этого чувства. Я ей сказал, что очень хорошо о ней думаю.
– В таком случае, – ответила Мегги, – вот тебе еще одна ее хорошая черта – она понимает.
– Да, она все понимает.
– Все – и в том числе все твои резоны. Я сразу это поняла, когда она мне сказала.
Они сидели, повернувшись друг к другу, и Мегги увидела, что от ее слов кровь бросилась отцу в лицо, словно в ее глазах он видел воочию их беседу с Шарлоттой, о которой сейчас слышал впервые и по поводу которой было бы естественно расспросить дочь подробнее. Воздержавшись от расспросов, он только выдал бы свои страхи.
– Что ей больше всего нравится, – сказал он наконец, – это то, что все у нас так хорошо получилось.
– Твоя женитьба?
– Да… Вообще, вся моя идея. Что я, как оказалось, поступил правильно. Она этому очень радуется. Если бы она была несчастлива…
Но об этом даже не стоило говорить, и мистер Вервер сказал совсем о другом:
– Так ты думаешь, можно рискнуть поехать в «Фоунз»?
– Рискнуть?
– Ну, в нравственном смысле. О чем я сейчас говорил – как бы нам не впасть в спячку еще хуже прежнего. Мне почему-то кажется, что там мы больше всего становимся эгоистами.
Мегги решила доставить ему удовольствие, не вступая в спор по этому поводу, и просто спросила:
– А Шарлотта действительно готова к этому?
– О да, если готовы мы с тобой и Америго. Когда от Шарлотты добьешься наконец ответа, – продолжал мистер Вервер неторопливо, – каждый раз оказывается, что она хочет только одного – узнать, чего мы хотим. Для этого мы ее и взяли!
– Для этого мы ее и взяли, совершенно верно!
На том пока и остановились, хотя и с легким ощущением, что в их благополучие вкралась некоторая несообразность. Вернулись же к этой теме, когда Мегги заметила, как все-таки удивительно, что ее мачеха согласна в разгар сезона променять шумное общество на практически полное одиночество в деревне.
– А, – отвечал мистер Вервер, – это оттого, что она, кажется, предполагает на этот раз собрать в поместье побольше гостей. Помнишь, мы ведь для этого ее пригласили тогда?
– Ах да, чтобы она немного оживила наше общество. – Мегги сделала вид, будто старательно припоминает, и свет их былой взаимной откровенности, засияв из далекого прошлого, вдруг так странно озарил некоторые вещи, что Мегги, пораженная, поднялась со стула. – Что же, спорить не приходится – «Фоунз» и впрямь не повредит немного оживления.
