– Тем больше риска, что он придет и застанет меня здесь. Видишь ли, я не знаю, что тебе, по-твоему, удалось установить и какое отношение к этому имеет произведение прикладного искусства, которому ты приписываешь какие-то невероятные разоблачительные свойства. – Фанни задержала взгляд на странном приобретении, отвела глаза, взглянула опять и вновь стала смотреть в другую сторону. Чаша была непроницаема в своей несколько глуповатой элегантности, и все же каким-то непостижимым образом сумела занять господствующее положение в интерьере. Фанни уже не могла не обращать на нее внимания, как невозможно не обратить внимания на рождественскую елку с зажженными свечами; тревожно и безрезультатно она искала в памяти хоть мимолетного воспоминания об этой вещи. И хотя поиски не принесли ровно никаких плодов, Фанни явственно ощутила то же мистическое предчувствие, что удерживало князя вдали от гостиной. Чем больше она думала о чаше, тем заметнее это изделие обретало упрямую, несгибаемую индивидуальность; пусть и не лишенное чисто декоративного изящества, в качестве «документа» оно было неописуемо уродливо. – Если он увидит меня здесь, рядом с этой вещью, может выйти большая неловкость – для всех нас, которая тебе совсем ни к чему и вряд ли может улучшить положение. Да и мне требуется время, чтобы понять, что все это означает.
– О, здесь тебе ничто не грозит, – возразила Мегги. – Можешь мне поверить, он не придет. Будет дожидаться внизу, пока я спущусь садиться в карету.
Фанни Ассингем поверила ей на слово, и даже более того.
– Значит, мы должны будем сидеть рядышком в гостях у посла, или, по крайней мере, вы двое будете сидеть рядом, когда между вами висит это новое осложнение, так и оставшееся без всякого объяснения? С каким лицом вы будете смотреть друг другу в глаза и притворяться, будто не замечаете этого кошмара?
Мегги обратила к ней именно такое лицо, какое, вполне возможно, приготовила для сегодняшнего вечера.
– «Без объяснения», душечка? Как раз напротив, все объяснено, объяснено полностью, до конца, до последней точки – ни прибавить, ни убавить. Золотце ты мое, – продолжала Мегги, все сильнее воспламеняясь, – мне не нужно больше никаких объяснений! Того, что я получила, более чем достаточно.
Фанни Ассингем стояла перед ней в недоумении. Ей по-прежнему недоставало нескольких звеньев логической цепи, и, как это ни удивительно, наименее труднопереносимым из ее ощущений в эту минуту был ледяной страх приближающейся истины.
– А когда вы вернетесь домой? Я хочу сказать, он же поднимется с тобою наверх. Разве тогда он ее не увидит?
На мгновение стало заметно, что Мегги напряженно думает, но затем она медленно покачала головой с очень странным выражением лица.
– Н-не знаю… Может быть, он никогда ее не увидит… Если она будет дожидаться его здесь. Может быть, он никогда больше не войдет в эту комнату, – сказала княгинюшка.
Фанни изумилась пуще прежнего.
– Никогда больше? О!
– Да, может быть. Откуда мне знать? С этим! – тихо прибавила она.
Она не взглянула на обвиняющий предмет, но ее приятельницу поразило, сколько она сумела вложить в одно коротенькое слово, выразив им одним всю сложившуюся ситуацию.
– Так ты не намерена поговорить с ним?..
Мегги напрасно ждала продолжения.
– «Поговорить»?
– Ну как же, о том, что она теперь у тебя, и о том, что она, по-твоему, означает.
– Ах, не знаю, буду ли я говорить… Если он не заговорит сам… Но то, что он не приходит сюда из-за нее – разве можно было высказаться яснее? Не мне начинать этот разговор, – прибавила Мегги с совершенно другой интонацией, одной из тех, что еще раньше пронзили сердце ее слушательницы. – Мое дело – выслушать его.
Миссис Ассингем обдумала ее слова.
– Выходит, все зависит от этой вещи, которую ты почему-то считаешь уликой?
– Для меня все зависит от нее. Я уже не могу от нее отмахнуться, – сказала Мегги.
Миссис Ассингем подошла к чаше, стоявшей на камине, весьма довольная тем, что, сделав это, удалось спрятать лицо от собеседницы. Она окинула взглядом драгоценную вещицу – если та и в самом деле была драгоценна. А если сказать точнее, так и впилась в нее глазами, словно желая вырвать у нее ее тайну вместо того, чтобы позволить Мегги навязать ей свое знание. Чаша выглядела отменно – уверенного, смелого рисунка, богато украшенная, с вместительным углублением; если бы не все эти мучительные загадки, Фанни Ассингем со своей любовью к желтому цвету могла бы от души восхититься безделушкой, считая ее завидным приобретением. Она не прикоснулась к чаше, но через минуту вдруг порывисто отвернулась от нее, необъяснимо испугавшись, что не выдержит и прикоснется.
– Итак, все теперь зависит от чаши? Я имею в виду, твое будущее? Насколько я поняла, речь идет именно об этом.
