– Но ей действительно так спокойнее! – воскликнул Адам Вервер. – Если сами не видите, спросите ее.
– Спросить ее? – изумленно отозвалась девушка.
– Ну конечно, прямо так и спросите. Скажите ей, что вы мне не верите.
Она все еще колебалась.
– Вы предлагаете написать ей письмо?
– Безусловно. И как можно скорее. Завтра.
– Ах, я, наверное, не смогу, – сказала Шарлотта Стэнт; ее, казалось, позабавила такая резкая перемена темы. – Когда я ей пишу, то обычно рассказываю о том, хорошо ли кушает Принчипино, и о визитах доктора Брэди.
– Прекрасно; в таком случае задайте ей вопрос лично. Поедем в Париж и повидаемся с ними, не откладывая.
Тут Шарлотта вскочила так порывисто, что ее движение было похоже на безмолвный вскрик; но что она хотела сказать, так и осталось невысказанным. Она стояла, не сводя с него глаз, – он же продолжал сидеть, как будто нуждаясь в опоре, словно это помогало возносить к ней свою мольбу. Но вот ей пришло в голову нечто новое, и она милостиво поделилась с ним своим впечатлением.
– Знаете, по-моему, я вам действительно немного «нравлюсь».
– Благодарю вас, – сказал Адам Вервер. – Так вы поговорите с ней сами?
Шарлотта все еще колебалась.
– Вы говорите, мы поедем к ним туда?
– Сразу же, как только вернемся в «Фоунз». И будем ждать их там, если понадобится, пока они не приедут.
– Ждать их… в «Фоунз»?
– Ждать их в Париже. Это будет само по себе очаровательно.
– Вы возите меня по таким приятным местам… – Она подумала еще немного. – Вы предлагаете мне чудесные вещи.
– Только благодаря вам они становятся приятными и чудесными. Каким с вами стал Брайтон!..
– Ах, – возразила она почти нежно, – что я делаю такого особенного?
– Вы обещаете мне то, в чем я так нуждаюсь. Ведь вы обещаете мне, – настойчиво повторил он, вставая, – обещаете, что поступите так, как скажет Мегги?
Ах, для этого нужна полная уверенность.
– Вы хотите сказать – если она меня об этом попросит?
Ему как будто передалось ее настроение. Нужна полная уверенность. Но разве он и так не уверен?
– Она вам скажет. Она будет говорить за меня.
Похоже, он ее наконец убедил.
– Очень хорошо. Можно до тех пор мы больше не будем говорить об этом?
Мистер Вервер засунул руки в карманы и выразительно приподнял плечи, выказав тем самым известную долю разочарования. Но вскоре к нему вернулась его обычная мягкость и образцовое терпение.
– Конечно, я не стану торопить вас. Тем более что проведу это время вместе с вами, – улыбнулся он. – Может быть, если мы будем постоянно рядом, вы поймете. Я хочу сказать: поймете, насколько вы нужны мне.
– Я уже понимаю, – заметила Шарлотта, – насколько вы убедили себя в этом. – Но она не могла не повторить еще раз: – К несчастью, это далеко не все.
– Ну, тогда – насколько вы поможете наладить жизнь Мегги.
– «Наладить»? – эхом откликнулась она, словно это слово слишком многое значило. И тихонько протянула с сомнением: – О-о! – пока они шли прочь, рука об руку.
Мистер Вервер сказал Шарлотте, что им придется прождать в Париже с неделю, но ожидание не оказалось тягостным. Он написал письмо дочери, правда, не из Брайтона, а сразу после возвращения в «Фоунз», где они провели всего сорок восемь часов, и снова отправились в путь.
В ответ на такую новость Мегги прислала из Рима телеграмму, которую доставили мистеру Верверу в полдень, на четвертый их день в Париже, и которую он принес Шарлотте, расположившейся во дворике отеля, откуда они собирались вместе направиться на полуденную трапезу. Отправленное из «Фоунз» письмо на нескольких страницах, в котором мистер Вервер намеревался без всяких недомолвок, чуть ли даже не с триумфом сообщить свое известие, – оказалось не так-то просто составить. Он даже не ожидал, что это будет так трудно, хотя и отдавал себе отчет в важности и значительности этого документа. Впрочем, причина крылась, несомненно, исключительно в его собственном осознании необыкновенного значения происходящего, благодаря чему посланию отчасти передалось нетерпение самого мистера Вервера. Пока что главным результатом знаменательного разговора стало изменившееся отношение мистера Вервера к его молодой приятельнице, а также не менее ощутимая перемена в ее отношении к нему, и все это несмотря на то, что он больше не пытался «открыть» запретную тему, не говорил даже о депеше, отправленной в Рим. Между ними царила деликатность, сплошная деликатность – подразумевалось, что Шарлотту не следует больше тревожить, пока Мегги не успокоит ее сомнений.
