— С полным удовольствием! — гаркнул Гаврюшка. — Здрав желаю, ваше высокордие!
На прииске работа шла как обычно и слышался дружный стук и грохот, когда по берегу пришел посланный от Гаврюшки, его товарищ татарин Малай, и сказал, что прибыла полиция.
— Да вот они, братцы! — вдруг с отчаянием крикнул чей-то голос.
Из-за утеса вышли лодки. На носу передней солдаты в белых рубашках и в белых фуражках с красными околышами сидели с ружьями.
— Глядите, как на празднике! — сказал Илья. Он бросил кайлу и с облегчением вздохнул.
«Неужели все? И можно будет уехать домой?» Двое схваченных по дороге старателей толкались в солдатской лодке шестами. На другой лодке толкались сами солдаты и двое гиляков.
— Шабаш, братцы!
Множество народу высыпало из штолен и колодцев на берег, на бугры и холмы и на поваленные деревья. С любопытством и страхом смотрели на подходивший отряд.
Илья пошел к берегу веселый, словно к нему ехали гости. Многие старатели еще мыли, они разгибались, не оставляя своих бутар, и глядели из-под ладоней на лодки долгим, тоскливым взглядом.
— Так вот она, таежная республика! Амурская Калифорния и Эльдорадо! — сказал Оломов, оглядывая ряды балаганов, бутарки, шалаши, колодцы, черные входы в штольни, весь этот мирок, тесный, набитый мужиками, перемазанный глиной и золотоносным песком, лязгающий лопатами.
— Вон и скот у них, и кони. По-хозяйски все заведено! Вон и амбары, склады на той стороне! Да чье же это, господа?
Полицейские офицеры и поручик в белых кителях сошли на берег.
Никите стало жаль штрека. Хороший был ход! Какое крепление поставлено! Как на шахте! Сам же он со своей артелью вел этот ход и хотел поставить тут локомобиль для откачки воды. А пока качали бадьей и ведрами. Сколько силы зря ушло! Никита посетовал, что в простоте души и со страха перед полицейскими начальниками, которые все время были около него, он и привел-то их прямо на свой участок.
Напротив стояли товарищи, смотрели на Никиту, как на мученика, и ему становилось все совестней.
По берегу, шагая крупно, шел в болотных сапогах Оломов. Мужики стали снимать свои картузы, шапки и американские шляпы. Другие стояли не шелохнувшись.
— Ну? — подходя к толпе, спросил он. — Кто старшой у вас?
Толпа молчала.
— Есть же у вас артельный староста?
— Тут много разного народа, мы не знаем…
— Где же ваша выборная власть? — спросил Телятев.
Все почувствовали, что этот что-то знает.
— Нет такой! — живо ответил молодой парень.
— А где Силин?
— И его нет!
— Откуда же ты это знаешь? Ты всех по фамилии разве знаешь на прииске?
Парень смутился и спрятался в толпе.
Мастер просовывал между рослых мужиков свою маленькую голову, ему хотелось вступить в разговор, он дрожал от нетерпения и от многих мыслей, приходивших в голову. Но боялся. Жена велела ему молчать.
Старатели на отдаленных участках оставляли работы, и густые толпы их стекались к поляне. Послышался душераздирающий крик многих людей, женский визг, вся толпа пришла в движение. Видно было, как часть толпы вдруг полегла. Опять начался крик, потом раздался хохот.
Телятев со страхом оглянулся. Поручик живо выстроил свой отряд. Сорок человек солдат встали в две шеренги. Пехотный поручик щурился, испуганно глядя на сбившуюся толпу.
— Вы не беспокойтесь, — молвил Никита, видя, что поручик чуть ли не собрался стрелять. — Это штрек обвалился и люди под землю посыпались. Их сейчас оттуда подымут, и все установится.
Сзади раздался новый вопль. Береза треснула и повалилась вместе со своими зрителями, которые забрались в ее ветви и теперь запрыгали с нее, как голуби.
Все это было так страшно и необычайно. Поручик отдал команду, и ряд солдат проредел и превратился в двойную цепь. Ружья теперь взяты были наперевес.
Из толпы кто-то со страха запустил камнем.
— Какие-то жуткие, трагикомические происшествия, — сказал поручик, немного придя в себя.
— Нет, это они нарочно! — сказал озабоченный Оломов. Он был как в лихорадке, раздумывая, дать бы залп! Камень запущен, повод есть. Но все хуже в тысячу раз, чем предполагали. Сколько их тут, кто знает! Что будет, если вся эта орава начнет ответную пальбу? Известно: «Страшен русский бунт!» Тревожить их было опасно. У многих за плечами ружья. И эта была не вражеская армия, это свои, подданные империи, нельзя было приказать тут разоружиться, как военнопленным. Но и в грязь лицом не ударить и не переборщить! С какими трудами населяли здесь людей и берегли их. Не стрелять же по ним!
Из-за острова вышли еще две лодки с полицейскими. Подходила подмога. «Но что значит тут горсть солдат и полицейских!» — думал Оломов. На озере осталась халка и там полувзвод с унтер-офицером Сукновым. Оломов решил, что выхватывать виновных придется осторожно и не сразу. Надо действовать хитростью.
— Если совести у них нет, пусть стреляют! — кричал, обращаясь к толпе, сектант Кораблев. — Разве можно разойтись, такое богатство бросать!
Оломов подошел к нему.
— Я им постреляю! — сказал Андрюшка Городилов, перезаряжая револьвер.
