За пароходом на буксире тянется баркас с солдатами, а за ним, как черные звенья цепи — несколько лодок. Солдаты втыкают в дно жерди, чтобы на обратном пути не сесть пароходу на мель.
Длинный ряд редких вех, как остатки какой-то городьбы, протянулся сзади по озеру вдоль голубевшей к горизонту воды.
Денгура вдруг пошел на нижнюю палубу на носу парохода и что-то тонко заверещал, обращаясь к проводнику, и тот так же тонко отвечал ему. Казалось, что у них пошла перебранка.
— Он следит за проводником, беспокоится! — сказал Оломов.
— Удивительно деятельный старик, — сказал молодой офицер, — сколько ему лет?
— Писотька и Овчинников жулики! — сказал Оломов. Он пустил табачный дым и покачал тяжелой толстой ногой с блестевшим голенищем. — Но Денгура Бельды не такой. Это почтенный и знаменитый человек.
— Да, он как будто из идеальных побуждений, — с оттенком обычной двусмысленности, ответил Телятев.
— А тех выгнали с прииска за жульничество и разбой, — ответил Оломов.
Оломов мысленно входил в сложные задачи выборной власти на прииске, и хотя не признавал ее и ехал разгонять, но как власть с властью готов был соглашаться с некоторыми ее распоряжениями. Он был солидарен с таежными республиканцами по части охраны порядка. Котяя выгнали, значит, не зря. О Жеребцове, Писотьке и Овчинникове он судил, как и самозванные президенты. В то же время все они вместе были для него не более как преступниками.
— Денгура в прошлом староста, — пощипывая ус, тупо глядя на воду и, казалось, думая совсем об ином, говорил плосколицый Телятев. — У него есть опыт. Это уж политический деятель опытный. Те действительно жулики, а этот ищет деятельности.
В присутствии власти Денгура сиял от удовольствия. Вот они красивые мундиры, блестящие пуговицы, оружие, шпоры. Он, старый Денгура, трудом, умом достиг, добился, что его допустили к высшим начальникам, приблизили, позволили одному из всех простых — из солдат, полицейских-гольдов и проводников стать на мостике, в святом место парохода. «Добился? Я добился! Что теперь Удога скажет?»
Денгура живо соображал, что тут можно делать, а что нельзя, он приноравливался к новым порядкам. Отдавая команду проводнику в оморочке, он не кричал от руля, через головы начальства, а не ленился каждый раз сбегать вниз по трапу и по борту к носу, кричал оттуда и возвращался тем же путем, становясь между капитаном и рулевым. С рулевым Денгура хранил вид спокойствия и достоинства, но при Оломове и Телятеве таял от счастья. В его лести, ласковости к властям была наивность, восторженность, и он это знал и умело притворялся. Он радовался тому, что наконец нашел! Он давно целился, но были все неудачи. «А теперь маньчжуры мне не нужны!» Денгура с беззаветной преданностью готов был служить полицейским властям: «А чем эти хуже? Еще лучше начальники, чем амбань! Пусть амбань керосиновым лампам радуется и удивляется!»
— Вы прекрасно понимаете людей, — сказал поручик, любезно обращаясь к Телятеву.
— Что же! Ваше замечание льстит мне, — как-то странно, с оттенком затаенной дерзости ответил тот. — Да, это талант должен быть, чтобы узнавать людей… Талант человеческий! Можно сказать, талант полицейский! — Высказав это, Телятев с любопытством посмотрел на собеседника, как бы желая знать, нравятся ли ему такие суждения.
Румяный, толстощекий и голубоглазый поручик, свежий и счастливый, соглашался со всеми сегодня, потому что и вокруг в природе и на душе у него было очень хорошо, и хотя он тревожился за предстоящую операцию — все же будет разгон, может и пальба, но эта операция сулила и ему солидные выгоды. Он был так счастлив, что с радостью смотрел сейчас на полицейское начальство, ведущее его к счастливой будущности.
— А какие места!
— Да, — сказал Оломов. — Швейцария!
За озером в голубом тумане, стлавшемся в вершинах пологих сопок, теперь уже высоко торчал острый камень. Оломов вызвал всех проводников наверх.
— Вон воронье-то гнездо! — залезая на мостик, сказал, показывая на утес, Жеребцов. Он в ичигах, одет потеплее и поэтому грузен.
— Какое утро! Какой воздух! — восклицал поручик.
Пароход слабо шумел колесами. Денгура что-то говорил Телятеву. Офицер курил сигару и волновался, зная, что сейчас все станут глядеть на него и что настанет пора ему действовать и показать себя.
Оломов посмотрел в подзорную трубу. Никита тоже вытащил подзорную трубу из-за голенища.
— Вон флаг-то на утесе! — сказал он.
— Где ты видишь флаг? Там нет никакого флага… — недовольно ответил Оломов.
Жеребцов дал ему свою трубу, и Оломов увидел, что на скале действительно виден флаг. Он удивился, что труба Никиты была лучше его собственной.
— Откуда у тебя такая труба? Зачем тебе она?
Жеребцов ощерился. Сказать исправнику, что купил он эту трубу у американцев, чтобы наблюдать с Утеса за бродягами, которых заставлял он работать на пашне за рекой, он не желал. Федька Барабанов научил всех…
— Так что из любопытства купил. — Он не решился признаться, где купил, полагая, что знакомство с иностранцами может начальству не понравиться.
— Новая труба! — заметил офицер.
