— Да-а… Как хлынет… Надо соглашаться на Егора.
— Мы не уступим все равно! — сказал воронежский мужик Сапогов.
— Как же можно уступить! — подтвердил Родион. — Разве такое дело можно решать добром? Нет… Видишь, они полдня водят народ за нос. А народ стоит и говорит глупости. Кабы их хотели выбрать, давно бы все разошлись и выбрали. А тут на десять тысяч золота успели бы намыть, а не сдаются. Так нет, не дают нам мыть. Торгующие хотят власть захватить, а народ терпит. Не уступайте, ребятки… А мы пособим! Они думали, народ до вечера будет уклоняться и не вытерпит, сдастся без напора. Никого у них нет, кто бы им подмогу произвел.
— Только кого они подсунут? — сказала толстая баба.
— Бабам-то голоса нет. Но я скажу. — Ко пню подошла Ксеня. — На старых-то местах так, а тут промахнуться нельзя. Пьянчуги какие-то подвохи творят. Да че же это думать-то еще? Мужики, да избирайте семейного человека, старательного. Он и вовсе сюда не приехал, хитрости-то не творит, не гнет своего. Ему, может, и не надо!
— Ксенька, скажи, скажи еще! — кричали бабы. — Про Кузнецовых… Про семью-то…
— Вылезь сюда! — попросил Голованов.
— Че-то я пойду на пень! Не женское дело наверх залезать. Я уж отсюда все сказала…
— Пройди, пройди! — одобрительно заговорили мужики.
— Скажи еще че-нибудь! — ухмыльнулся Налим. — Покажись!
— У-у, бесстыжа морда!
— Ряжка-то твоя!
— А сама-то! Красотка! Как щука!
— Да, тут сглотнут и не сморгнут!
— А вот с Никитой ходят акулы! Андрюшка и Очкастый!
— Акулы-спутники! — сказал матрос.
— Может, тебя избрать, Голованов?
— А нам надо президента со спокойной головой, крепкого и обходительного. Молодого, не такого, как я. Чтобы не чурался никого и поэтому и мог сесть за стол. Раскольника выбрать нельзя. Может воспротивиться государство. Нельзя выбрать… Лучше Егора Кондратьевича Кузнецова мы человека не найдем. Тимофей Ильичу Силину сделаем честь и уважение. Он тоже открыл, сюда пришел вторым и станет помощником президента, чтобы противная партия через него не произвела сопротивления, что мы все здесь сегодня видели. И чтобы всякое дело он согласил со своим головой. Много слыхали мы глупых и молодых выкриков и были внимательны. Егор Кондратьевич доказал не спеша, что предоставил находку обществу и год не шел, пока не завелась смута, и тогда оставил хозяйство. Он быстро выведет наши пороки, без обиды нам, каждый его послушается и никто не посмеет сочинить интригу, простите за слово… Вот, товарищи мои, господа свободные старатели, мое рассуждение.
— Жеребцов торгует!
— Продаст!
— И купит!
— А где же Егор?
— А Егор Кондратьевич робит у себя в забое, — отвечал сверху Илья. — Ему до этого дела мало!
— Как?
— Он не хочет!
Народ тревожно загудел.
— Гляди, они тут спорят, а мы теряем время… А человек работает!
— На десять тысяч рублей убытку за день по прииску с этим разговором! Давайте скорей!
— А он, может, и знать нас не хочет, обиделся…
— Нет, давайте его уговорим.
— Вот это по справедливости! Хорошо, что мы и не видим его, а выбрали! Так лучше. А то узнаешь и не захочешь его над собой! — говорил старовер.
— Незнакомого мужика?
— Да-а… Какие сравнения, кто же своих выбирает!
— Лучше без власти! — сказал какой-то человек. — Всякая власть вредна!
Это новичок. У него широкое смуглое лицо и крупные белоснежные зубы, как у негра. Его черные яркие глаза косят в разные стороны, кажется, что они разъехались на жестких широких скулах как тесанного топором лица. Он в темной накидке и в пальто.
— Ты че, политичка? — спросил его китаец.
— … Теперь второе дело. Нужен налог на нужды общества, — продолжал Голованов. — Каждый добровольно внесет десятую часть своей добычи. Если тут не обойдется без обмана и если кто захочет утаить, то накажет всех и себя очернит и опозорит. Также надо завести полицию. Нужно выбрать помощника полиции.
— Это Камбалу! — крикнули сзади.
— Камбалу! Камбалу! — единодушно загремела толпа.
— Каждый должен подчиниться, как решил сход, или должен уйти с прииска, если не может исполнить общественного решения.
Старик снял шапку и стал читать молитву.
Солнце ярко высветило деревья со свежей молодой листвой, а сквозь их вершины уже чернела грозовая туча.
Илья спрыгнул с огромной высоты, со своей ветки, и как ни в чем не бывало пошел к берегу.
— Как он ноги не поломал? — удивились старатели, расходясь.
— Это человек — железо. Как пружинный…
— А Голованов-то какой честный, — говорил Пахом, когда все расходились. — А вот, сказывают, его хотели подчернить…
— Как не честный! Дипломат! Он честностью большие деньги зарабатывает. Даром тебе тоже честным никто не будет!
— Да, говорит, дом свой в Благовещенске. Мещанином стал….
— А сам откуда? — осведомился курянин.
— Не знаю… С Дона он будто, из казаков, или из Астрахани.
— Из Астрахани? Их сюда привезла казна, чтобы осетров ловить учили население!
Федосеич поехал на свою сторону. Он шел мимо кузнецовского участка, не глядя на Егора, вокруг которого толпился уже народ, и грубо крикнул:
— Катька, иди домой, живо на свой участок! Хватит на чертей батрачить, на кулачье! Заразы, стыда у них нет!
