Горы стояли до неба. Когда вереницы облаков проходили меж вершин, солнце пускало через их разрывы снопы лучей. Лучи падали на горы золотыми полосами, чередой сбегали сверху вниз, очерчивая неровности лесистых склонов, оставляя чёрными пятнами входы пещер, гротов, разными оттенками зелени отделяя ели от сосен, свежую листву бука и дуба. Эхо сделалось гулким, предательски долгим. Иногда оно возвращалось вместе с шорохом далёких камнепадов и оползней, а иногда вдруг чудилось в нём чужое дыхание. Небо стало шатким. Оно то натягивалось, как парус, и звенело синью, то неожиданно морщилось грозовыми складками, без единой капли било беззвучными молниями из тучи в тучу и уносилось куда то к Мраморному морю. Словно соревнуясь с небом в непостоянстве, ветер дул отовсюду сразу. Носился со свирепым воем, раскручивал песчинки, потом вдруг утихал и спустя время снова начинал волочить по утёсам пыль и прошлогоднюю листву. К вечеру с великим трудом прошли три переката. Лошадей гнали берегом.
Свободные гребцы шли следом по весьма утоптанной тропе. Там, где тропа раздваивалась, продвижение далее на ладьях сделалось невозможным.
— Волоком теперь? — спросил у остановившегося князя Семик, кивая на теснину, где ладьи и челны сбились в кучу, как бараны перед воротами овчарни. — Коней седлать?
Князь молчал, в странном оцепенении. Смотрел на войско.
Войско смотрело на него. Кормчие уже прекратили бесполезную борьбу с рекой за центр потока, велев гребцам поднять вёсла, чтоб не бить их о камни. Ладьи одна за другой, со скрипом и стоном, притёрлись днищами к суше и замерли. Только Гельга ещё удерживал ладью варягов на плаву, кудесничал у кормила, пока Вишена не крикнул ему, что надо поберечь силы. Стовов по прежнему молчал. Неподалёку горячились кони, радуясь земной тверди. На вёслах блёкла влага. Вечерние тени всё более впитывались в головы чудовищ на носах ладей, делая их резьбу чешую отчётливей, пасти шире, и от этого казалось, что деревянные драконы вот вот оживут. Рагдай, мягко отстранив Семика, приблизился к Стовову и тронул за плечо, отчего тот едва заметно вздрогнул.
— Чего медлишь, князь? Здесь конец реки. Здесь нужно ждать Хитрока.
Стоящие вокруг старшие мечники Стовова закивали.
Ломонос неожиданно сиплым голосом сказал:
— Хитрок с Крозеком будут искать нас от истока, когда вернутся. Найдут. Клянусь Велесом, нет нужды волочить ладьи выше. Только днища побьём.
— Река уже не река. Ручей, — поддакнул Скавыка.
— Проводник говорил, что тут ходкое место. Тут товарины перегружают на быков и рабов своё добро, идут до Моравы, а там снова грузят на челны, — сказал, оглядываясь, Семик. — Хорошо бы тут постоять, потерзать торговцев, а, князь?
Стовов молча стоял, выпятив грудь и не моргая, словно неживой.
— Хорошо б… — согласился Ломонос. — Только уж сколько дней река пуста. Все попрятались.
— Не к добру это, — покачал головой Тороп. — Клянусь копьём Перуна. Нам надо тоже схорониться.
— Стовов! — едва слышно призвал Рагдай, становясь перед князем и глядя ему прямо в глаза.
Стовов поморщился, помахал перед лицом ладонью, будто отгоняя мух.
Наконец он увидел кудесника, соратников, тропу под ногами, беспомощные ладьи у противоположного низкого берега, заросшего орешником, и чащобу на крутых холмах. Справа дыбился огромный утёс. За ним синели горы. Слева тоже была скала, но более низкая и совершенно лысая, если не считать пятен мха. Дальше, вниз по течению, эта скала продолжалась каменистой грядой. Гряда, видимо, часто осыпалась, отчего редкие деревца торчали из неё во все стороны, как стрелы из боков убитого вепря. Другой берег поднимался от воды на два человеческих роста, его очерчивала тропа, а горы над ним были невысокие и звались не Карапаты, а Исполиновы кручи. Одра в этом месте была не шире десяти шагов. Она угрожающе шипела, бурлила, задевая краями валуны, гремела галькой, пенилась и была прозрачна, как берёзовый сок.
— Чего тебе, Рагдай? — Стовов бросил удивлённо озирать округу. — Свечерело. Да.
Он приблизил к Рагдаю покрытое испариной лицо и тоскливо выдохнул:
— Воздуха, воздуха мне не хватает. Душит что то, теснит. Дай травы какой. Ладога привиделась, Бела моя, Часлав и двое старших. Будто руки ко мне тянут. И грудь ноет вся, колет что то.
Рагдай не сказал ничего, не сделал. Смотрел только. А Стовов вдруг сощурился:
— Думаешь, властны надо мной твои кудеса? Кудеса… — Князь засмеялся, слегка ткнул кулаком в бок Семика, подмигнул Скавыке. Мечники тоже рассмеялись, решив, что князь просто чудил для забавы, но тот неожиданно прервал смех и рявкнул: — Что зубоскалите, зайца треухого нашли? Конец на тот берег. Ладьи поднять из воды. Упрятать в пуще, так чтоб и зверь не учуял. Стребляне пусть проползут по округе. Стоять тут придётся долго. Округу следует разузнать. — Стовов ткнул пальцем в Семика: — Буглая и Линя поставь на утёс. Глядеть. А Сулу с Дубнем вон на ту гору. Пустой двор, всё одно что… Что…
Князь поморщился, пытаясь припомнить или сложить конец присловья.
— И коней беречь. Морды повязать им, чтоб не ржали.
