— Да? — Остановившись над меховым холмиком, в котором угадывался один из старших стреблян, князь присел, обломил подле себя травинку. Над головой стреблянина была, как и у остальных, воткнута в землю хворостинка, на которой держался край мехового покрывала, так чтоб, будучи укрытым полностью, спящий мог свободно дышать и слышать. Князь эту хворостинку трогать не стал, дотянулся до ноздри стреблянина, пощекотал. Стреблянин не шелохнулся. — Словно мёртвый, — отчего то обрадовался Стовов. — Не шелохнётся.
— А отчего ему? — Рагдай вздохнул. Подошёл князь, пощекотал травинкой. — Встать, раскрыться — значит тепло потерять.
— А отчего он глаз не раскрывает? — Стовов недоверчиво поднял на Рагдая взгляд, потом нагнулся под шкуру. — Эй, ты меня слышишь, стреблянин?
— Слышу, князь, — хрипло ответил стреблянин, не раскрыв глаз. — Всю ночь ходил с Гаей. Дозволь спать.
— Спи, — разрешил Стовов, поднялся. — Чисто звери лесные. — И в его голосе Рагдай неожиданно не уловил неприязни.
— Князь, Хитрок прислал Капа.
— Того, что Водополк в прошлое лето отдавал мне в заложники? — ухмыльнулся Стовов. — Знаю его. Клянусь Даждьбогом, добрый вой.
Они прошли мимо крайней ладьи, в которой спал Мечек с воями, остановились у плоского камня. Рагдай приветственно махнул рукой выбредшему из тумана Вольге с двумя людьми. Они направлялись к реке, неся в руках луки и пару тетёрок. Рагдай между тем продолжал:
— Кап многое сказал. За перевалом у Ольмоутца, между речками Оскавкой и Блатой, стоят авары. Много. Дальше вдоль Моравы, до самой Игалы их тоже тьма. С жёнами, детьми, повозками, рабами, стадами. Справа по течению Моравы, на Свитовых высотах стоит Само, и где то там бродит Дагобер. Авары несколько дней назад взяли и сожгли Ольмоутц, вошли в лесистые места, но были сбиты с высот хорутанами и чешами. Ирбис хан велел отрубить голову каждому десятому из тех, кто отступил после боя с хорутанами. Авары привели с собой кутургутов, сагулатов и тулусов.
— И что это значит? — спросил Стовов, суровея.
— То, что в двух днях пути от нас началась большая война.
— Это плохо для нас, клянусь Громом Перуна. — Князь скорбно покачал головой.
— И ещё. Ирбис хан, тот, что, по рассказам Крозека, обладал золотом Суй, тут неподалеку. У Ославы. В трёх днях пути, не больше.
— И это плохо. Если Хитрок донесёт, что золота на Манице нет, то оно точно у Ирбиса. Если Ирбиса захватят в битве, наше золото достанется Само или франконам. Вот горе то! — Стовов едва не завыл от отчаяния. — Моё золото! Рухни небо, что теперь? Всё зря?
— Будем ждать Хитрока. Потом решим, — ответил Рагдай.
— Потом решим, решим — что? — Стовов набычился, схватился за меч, потом за голову, опять за меч. — Опять пустой поход, как на Херсонес! Мне Изгортель, а может, и Просунь нужно было воевать да детинец на Ладоже ставить, а я ушёл за тридесять земель, бросил все! Эх!
Князь вдруг остановил на Рагдае такой взгляд, от которого тому пришлось отпрянуть. Злобный взгляд, коварный, взгляд, отмеряющий расстояние перед броском.
— Тогда бери своих воев и возвращайся. Бери Буйце. Там кузня и смолокурня.
Рагдай неожиданно обозлился, упёр руки в бока и широко расставил ноги.
— А я ухожу.
— Я тоже ухожу, клянусь Велесом! — Князь сделал мягкий шаг вперёд.
— Уходи. — Рагдай тоже шагнул вперед.
— И уйду! — Князь сделал ещё шаг.
Они столкнулись грудь в грудь, глаза в глаза и стояли так, пока туман вокруг не закликал множеством голосов:
— Князь! Князь где? Рагдай! Кудесник пропал!
— Я здесь, тише все! — заорал Стовов прямо в Рагдая, ожидая, что тот хотя бы дрогнет, но нет, кудесник не дрогнул и даже не моргнул.
Тогда Стовов вздохнул, положил Рагдаю на плечо свою руку, звякнув кольцами:
— Не человек ты. Столб каменный, степной, о двух ногах. Где понять тебе княжье сердце да заботу. Э эх! Слова более я тебе не скажу… — Он отвернулся, прорычал что то утробно и пошёл обратно. — Пока Хитрок не вернется, — добавил он, почти скрывшись из глаз.
Рагдай оглянулся, вокруг не было никого. Никто их не видел.
Он расслабленно сел на росистую траву и пробормотал рассеянно:
— Твёрдое против твёрдого хорошо не бывает.
Брызги летели во все стороны хрустальным бисером. Солнце окрашивало их в разные цвета. Пока капли, разделившись, сквозь жаркий воздух падали обратно в воду, они успевали пройти через сияние радужного облака. Двое людей, с телами красными от ледяной воды, истошно орали, били руками по воде, били себя по бокам, скалили бородатые лица, гонялись за третьим, худосочным и безбородым юношей, а ещё один, в чёрном плаще, сидящий на камне у самой воды, то и дело кричал им:
— Ацур, Эйнар, хватит, клянусь небом, он уже покрылся льдом!
— Будет знать, как похваляться, у у! — следовал ответ, а истошный вопль Ладри возвещал берегам, что он снова пойман и погружён с головой в бурлящий поток. Наконец, фыркая и постанывая, тряся головой, как это делают мокрые собаки, Эйнар и Ацур вышли на сушу. Чуть погодя из воды выполз Ладри.
