Я обернулся. „Лицо узкоглазой национальности“ неопределенного возраста (они все неопределенного возраста после пятнадцати и до пятидесяти) ходило вокруг лотка с сувенирами и нудно приставало к каждому прохожему, чтобы у него что-нибудь взяли, хотя бы из желания поскорее от его занудства избавиться. Китайский маркетинг, тудыть его…
— Ты вначале испанский выучи! — наехал я на узкоглазого, приглушая музыку в берушах.
Он меня не понял. Вообще. Посмотрел тупым взглядом мимо, ни один мускул на лице не дрогнул, и тут же продолжил:
— Нидояга! Исклюзиф! Коесо купи! Пятьтисят ипелиал!
И указал мне на футболку с портретом Фиделя Кастро.
— Евоюсия! Исклюзиф!
Я обреченно вздохнул. Что с него взять? Как с таким разговаривать? И как их вообще в страну пускают, без знания языка?
— Евоюсия! Сьвобода! Купи! Нидояга!
Да, слово „купи“ — единственное в их лексиконе, что они знают по-испански, сходя с трапа лайнера.
— Свобода? Ты это мне рассказываешь? — усмехнулся я, указывая на футболку.
Он меня вновь не понял.
— Пийтисят импелиал. Нидолага! За свабода низарка!
— Не жалко… — поправил я и вымученно вздохнул. — Двадцать.
Последнюю фразу он понял. И я бы удивился, будь иначе.
— Нон твасать! Пийтисят! — Узкоглазый замотал головой и показал оттопыренную пятерню.
Я точно знал, что в другом месте такая стоит не больше десяти. Пять концов чистой прибыли только за то, что здесь — Гавана, столько тут переплачивают земляне. Я, конечно, не землянин, но вот футболку купить отчего-то захотелось: как символ некой абстрактной свободы, которую я обрел за последние дни, финальной точкой которой стал вчерашний вечер. Но ехать за нею в другое место, где дешевле — муторно, потому решил поторговаться.
— Давдцать пять! — Я показал ему два пальца, затем пять. — Или я пошел!
И задвигал теми же пальцами, будто это человеческие ноги, указывая другой рукой в противоположный конец аллеи.
— Нон посол. Посол плоха! Нинада ходить! Солок.
— Тридцать!
— Солок!
— Я такую в другом месте куплю за десять! Тридцать, и по рукам!
— По юкам? Трисать пять, и по юкам!
Я был неумолим. Гость с Дальнего Востока долго жался, но в итоге согласился.
— Трисать. Коросо! По лукам. — И когда я расплатился, тут же протянул мне другую фигню.
— Ета купи!
Почему фигню? Потому, что путнего у них ничего не бывает, так, хлам, поставить на комод в память о поездке на другую планету, или прилепить на магнит на кухонную панель.
Эта же вещь меня заинтересовала. Это оказались большие шарики, которые нужно катать в ладони.
— Двасать импелиал!
Я взял шары у него из рук. Каменные. Как раз по размеру руки. Я слышал о таких, их надо вертеть в руке так, чтобы они не соприкасались, это влияет на какую-то там энергетику, а заодно расслабляет, успокаивает. Как раз то, что мне сейчас необходимо. Я кивнул.
— Десять.
— Питнасить! — расплылся в улыбке узкоглазый.
Но не только музыка помогла мне расслабиться и прийти в себя. Я ведь не просто так поехал именно сюда, подышать воздухом можно и в Центральном парке. Я приехал сюда смотреть на людей, изучать, анализировать. И я смотрел.
Людей здесь много: сотни, тысячи, самых разных национальностей, полов и возрастов. И каждый из них — собственный мир, неповторимый, непохожий на все остальные. У каждого есть радости, проблемы, свое горе и свое счастье. Я смотрел на их лица, пытался понять, о чем они думают, что чувствуют, сравнить с собой. Ты не поймешь себя, свое горе и свои проблемы, пока не осознаешь их глубину, а как можно осознать глубину, если не с чем сравнивать?
„Все познается в сравнении“. Тот кто это сказал, был очень мудрый человек. Например, вот семейная пара из Юго-Восточной Азии, сеньор и сеньора лет пятидесяти. Важные, одеты хорошо, респектабельно. Они смотрят на окружающий мир стеклянными глазами, как бывает, когда тебе не интересно, но посмотреть нужно для галочки. Потому, что так положено: кто посмотрел „это“ — тот молодец, а кто нет — неудачник. „Эйфелева башня“ — одна штука. „Золотая пагода“ — одна штука. „Иисус Корковадосский“ — одна штука, водопад Игуасу — одна штука.» Я могу посмеиваться с них про себя, но таких, как они — миллионы. У подобных людей особый настрой, особый мир, и он имеет такое же право на существование, как и мой и любой другой.
Идут они под ручку, улыбаются, но при этом не разговаривают друг с другом. Они не любят друг друга, но зато уважают. Вообще, в Азии мало где практикуются браки по любви, выдавать замуж по договоренности — обычное дело, но договоренность не гарантирует автоматическое уважение, и в этом они молодцы. Хотя, скорее дело в другом. «Жена — одна штука, муж — одна штука…» Уважение в семье для таких людей — показатель респектабельности, и как бы они не относились друг к другу, их семья будет крепкой, потому, что так положено. Иначе они не будут считаться состоятельными и важными, а это дискомфорт. А какие люди любят дискомфорт?
Традиции, не всегда они плохие, не всегда хорошие, но они рулят, особенно на Востоке. Мы можем не понимать таких людей, но пытаться это сделать обязаны.
