— Да бочар я, — забормотал вдруг арестованный, — бочар я, господин Котовский. Бочки делаю. По ошибке посадили. Спутали с кем-то, вот и посадили.
— А звать тебя как? — спросил высокий офицер, улыбнувшись.
— Иваном звать, — отвечал арестованный, — Иван Иванычем, фамилия Иванов, бочки делаю.
— Пойдёшь на свободу, Иван Иванович, — сказал высокий офицер.
Он стоял неподалёку от стола, и вдруг начальник узнал свою шинель. Ну конечно, это она. Вот и правая пола чуть-чуть подшита. Как ладно, как хорошо сидит она на высоком офицере.
А офицер в это время, склонившись над столом, читал неотправленную сводку.
— «Донесение агента, под кличкой «Сивый», — читал он, — о том, что Котовский служит в больнице санитаром под фамилией Гриневецкий, не подтвердилось».
Офицер снова улыбнулся.
— «Донесение агента, под кличкой «Фиалка», о том, что Котовский служит на сахарном заводе под фамилией Попандопуло, также не подтвердилось...»
Офицер взял из стакана, стоявшего на столе, большой красный карандаш.
Их было восемь человек. Восемь молдаван. Толстый Греку курил чёрную трубочку. Майоля перематывал портянку на левой ноге. Взял тряпочку, плюнул на неё, приложил к царапине и крепко примотал портянкой.
Василиу лежал ничком.
Все молчали.
Говорил только взводный:
— С ума сошли, ребята! Немцы в тылу. Румыны наступают. Погибнете вы здесь! Совсем умрёте. Надо отступать.
Василиу поднял голову и посмотрел на правый берег Днестра.
— Нушти. Нет. Не пойдём.
— Как же это? — умолял взводный, которому приказали уговорить батарею. — Отступать надо!
Толстый Греку неторопливо выколотил трубочку о колесо пушки.
— Нушти. Не пойдём. Там, — он махнул рукой на правый берег Днестра, — там дом, детишки.
Он показал рукой, какие у него маленькие детишки.
— Вот дурачьё! — сказал взводный. — Да на вас две армии идут. Приказано отступать на Одессу.
Маноля, прихрамывая, подошёл к взводному. Рябое его лицо сморщилось, высокая молдаванская шапка наползла на брови.
— Нушти, взводный. Уходи. Здесь земля наша. Не пойдём из Бессарабии.
Взводный присел на корточки и в отчаянии стал раскачиваться из стороны в сторону.
— Я вас расстреляю, — жалобно бормотал он, — за невыполнение приказа!
— Нушти, взводный, не пойдём.
— А-а-а! — закричал взводный. Он вскочил и выхватил из кобуры тонкоствольный маузер. — Становись! Может, вы в плен сдаться хотите! Откуда я знаю.
Восемь мужиков покорно поднялись и стали неровно в ряд: толстый Греку, высокий Маноля, седой Василиу...
Взводный молчал. Маузер в его руке подрагивал. Мимо шла вторая батарея. Ездовые погоняли лошадей.
— Чего ждешь, Трофимов? — крикнули со второй батареи. — Поехали.
Взводный стоял молча. Показалась группа всадников. Командир Тираспольского конного отряда, переходившего Днестр чуть ниже, подъехал к бессарабской батарее.
— Кого ждёте? — спросил он.
— Вот, — сказал взводный, — четвёртая батарея. Уходить не хотят. У них на правом берегу семьи. Родина ихняя.
Командир Тираспольского отряда поглядел на правый берег. Насколько хватал глаз, лежали пашни. Виноградники карабкались по склонам холмов. Где-то за холмами лежали Ганчешты. Там он родился и вырос. Там был город Кишинёв, где он скрывался от полиции, где сидел в тюрьме, где жили его друзья. Это была родина.
Думал ли он год назад, когда суд приговорил его к смертной казни, что вернётся сюда, что станет командиром отряда.
Что ему делать с этими несмышлёными мужиками, которые не хотят уходить и не понимают, что надо уходить только для того, чтобы вернуться назад. Разве он меньше их любил родину? Разве не болело его сердце при мысли о том, что они погибнут...
Командир закрыл глаза, грузное тело его осело в седле.
— Отступать будете? — хрипло спросил он по-молдавански мужиков.
— Нушти. Не будем!
— Оставь их, взводный, — сказал командир.
Все восемь сразу повеселели. Майоля подошёл к зарядному ящику. Толстый Греку удовлетворённо погладил стальной хобот орудия.
Был 1918 год. Красная Армия отходила на Одессу. Тащились батареи, шли, увязая в грязи, пехотинцы. Скрылся из виду Днестр. Вдруг командир остановил коня и прислушался. Издалека донёсся разрыв снаряда. Молдаванская батарея открыла огонь.
Первого солдата звали Пётр Сидоркин. Второго солдата тоже звали Пётр Сидоркин. В их деревне Сидоркиных было тридцать дворов. Были среди них Сидоркины высокие, были низкие; были богатые, были бедные; были Сидоркины родственники и были однофамильцы. Вот двоих Сидоркиных-однофамильцев и мобилизовала проходившая мимо деникинская часть. Время военное — хочешь не хочешь, иди. И пошли мужики Сидоркины сражаться за белого генерала Деникина.
Офицеры, чтобы не путать, называли их по номерам: Сидоркин первый и Сидоркин второй. А солдаты те же номера прикрепили к именам, получилось очень смешно: Пётр первый и Пётр второй. Совсем как русские цари.
