Я бормочу ласковые глупости, нагнувшись над змеиной ямой. Повторяю одно и то же, уговариваю, как уговаривают испуганное озлобленное животное. Эрайн отступил в сторону и молчит, недоверчиво наблюдая. Дракон размеренно дышит, вздымаются и опадают чешуйчатые бока, грифельно-черные, в седой известковой патине. Кожистые веки закрываются. Спи, мой хороший. Спи, спи, спи.
«По крайней мере, лежит смирно. Видишь, я его не раздражаю. Я побуду тут с вами, хорошо?»
Смех – пузырится, щекочет нёбо, как хорошая кружка кваса с изюмом.
Я исследую то, что мне досталось. Утомление масляной пленкой облепило ощущения тела, затупило их остроту. Но все равно звериные уши слышат, как сонная улитка тащит свой домик по ленте клейкой слизи, как жук-плавунец, перевернувшись вниз головой, ловит надкрыльями пузырек воздуха, как осыпаются семена с трав и оседает на камнях водяная взвесь. Как в полусотне шагов, шурша осокой и пересмеиваясь, пробираются к воде Ратер с принцессой. Ноздри ловят крепкий горячий запах пота, смешанный с запахом тины и сырой земли, кисловатый запах железа, запах квасцов, ворвани и дегтя от принцессиного кожаного доспеха. Они далеко, но я чую их.
Я открываю глаза.
Ночь светла, луна сияет в полнеба. Холодное ночное солнце без лучей, четко очерченный матово-белый круг в темных оспинах, фарфоровая окарина. От горизонта до горизонта выгнулась млечная радуга, завился перистый туман звездных водоворотов, паутинки, иней и дым бесчисленных созвездий. Сколько звезд! Я и десятой доли не видела своими человеческими глазами.
Небо перевернуто, в воде у самого берега плывет горящий белым огнем диск, тарелка ангельского молока – нагнись и бери в руки. Под водой колышется серебряная сеть, «узоры катастроф», опутывая камешки, песок и спящих рыбок. Те же узоры плетутся в воздухе, дрожат на стеблях камыша и на брюхе опрокинутой в заводь коряги.
Опускаю взгляд – между лапами моими лежит, свернувшись, бледная человеческая личинка, закутанная в лунный свет как в кокон. Осторожно убираю лапы и поднимаюсь, отступая. Личинка остается лежать, рассыпав на влажном песке бесцветные волосы.
«Я тут, а она там. Как странно».
«Скорее, да. Очень необычно».
«Пока нет».
Ворох жестких волос скользит по плечам, я чувствую прохладное касание металла. Светлое полотно ночи прошивает шелестящий звон моих лезвий. Мягкий тяжелый шаг. От усталости чуть кружится голова. Огромное длинное тело движется медленно и осторожно, как ладья в тростнике. Я и веду его словно большой корабль. Эрайн тенью стоит за плечом, стоит вплотную, но не вмешивается. Его присутствие обволакивает меня. Большей близости нельзя и представить.
«Так же, как ты мне?»
«А ты получил второго подселенца».
Мы засмеялись вместе – фррр! – из горла вырвался клекот.
– Тихо, – сказал Эрайн. – Слышишь?
За поваленной корягой, у воды, звучали голоса. Голоса, плеск и негромкий смех. Кукушонок с принцессой. Настучались палками, теперь купаются.
«Еще чего! В смысле, обязательно подгляжу. Ратер мне теперь брат как-никак. Я за него в ответе».
«Ей только повод дай. Хотя она и без повода обижать горазда. Если не хочешь, не смотри».
Эрайн фыркнул и отдалился. Он и правда не хотел подглядывать.
– Эй, рыжий! Ты там скоро?
Они купались раздельно. Вернее, Мораг уже вылезла, обтерлась рубахой и натянула штаны. Я сморгнула, потому что не сразу поняла, что лиловатое, с багряным оттенком свечение, облекавшее Мораг как гало, мне не мерещится. Оно было еле заметным, но объемным, широким и заключало принцессу в чуть вытянутую сферу, как в сагайский прозрачный фонарь из органзы.
Ратер еще плескался за корягой.
– Ты оделась, госпожа моя принцесса?
– Да, – солгала Мораг, вытирая рубахой голову. – Вылезай наконец, жрать хочу, живот подводит.
На лунной дорожке показалась Ратерова голова, мокрая и от того непривычно прилизанная. Он плыл, а лицо его пятнали светлые тени, отражение сверкающей ряби. Братец мой не источал сияния, как праздничный фонарик, но его с головы до ног покрывала тончайшая пудра, золотистая пыль; дунь – развеется. Она была явственно видима даже под водой.
– У меня для тебя подарок, госпожа!
– Да ну? Головастика поймал?