«На самом деле ты не хочешь подставлять Ратера».
«Бог с тобой, чего ты вскинулся? Прям слова ему не скажи, сразу на дыбы. Просто Ратер прав, ты уже один раз пытался выбраться, и тебя едва не убили. Я это во сне видела, впечатляющая сцена».
«Да, в ту же ночь. Чуть позже, чем это происходило на самом деле. Была полностью тобой, между прочим, а о себе думала, как о ком-то постороннем».
Эрайн задумался. Потом встрепенулся:
«Он не Пепел. Он Ирис».
«Узнала? – Вспышка горячей радости».
Проглатываю ставший привычным комок. Эрайн молчит, но я чувствую его разочарование и досаду на меня. Но он молчит. Хорошо, что молчит, а то поссоримся.
«Мораг тоже ушла, – говорю я. – Мораг ушла искать отца. В Сумерки».
«Никто. Сама пошла. Она дойдет, я уверена».
Я рассказала Эрайну все, что случилось той ночью, когда он рвался из клетки мне на помощь. Ратер помалкивал, занявшись перрогвардским мечом, только изредка поглядывал на нас из-под давно не стриженной челки. Меч и так был надраен, гладок и блестящ, но брат продолжал любовно натирать его промасленным войлоком. В Кукушоночьих веснушчатых руках меч смотрелся даже более уместно, чем весло или ворот парома.
«Эрайн, если тебе уже понемногу удается разговаривать, скажи Ратеру про принцессу. Она обещала вернуться. Скажи ему это».
«У меня раненый на руках, я должна его вылечить. Ради моей фюльгьи».
«В смысле – «которой»? У меня одна фюльгья».
«Ты о чем?»
«Что дошло?»
«Что – дошло?»
«Эрайн!»
Сильный мягкий толчок – и я дергаюсь на кровати, пробуждаясь.
В щели ставен сочится бледный свет.
Меньше чем в полуярде от носа вижу ясные веселые глаза. Смотрят они из запавших глазниц, с осунувшегося, заросшего щетиной лица, из-под всклокоченных, слипшихся от пота волос. Очень светлые глаза, очень-очень светлые, почти белые, и, не будь они такими веселыми, были бы, наверное, страшными.
И еще – в них нет ни следа бредовой мути, жара и лихорадки.
Один глаз прищуривается, а другой подмигивает мне.
– Доброго утречка, сестренка. Как спалось?
Прошло еще три дня, прежде чем я решила распрощаться. Подопечный мой стремительно шел на поправку. Швы я сняла, хоть руку до локтя оставила примотанной. Рана затянулась блестящей розовой кожицей, лихорадка не возвращалась, оставалась только слабость и сонливость. Лопал Рохар за четверых, только успевай подносить. А вчера, разобрав небогатое свое снаряжение, потребовал найти в Барсуковых закромах нитки, иголку и шило и занялся рукоделием – кисть и пальцы у него работали хорошо.
Он все время пытался расспрашивать меня, но исповедоваться мне не хотелось. Жизнь сделала новый виток, за горизонтом оказался следующий горизонт. Как говорил Ирис, когда был Пеплом: «Это не рубеж, а только ступень, перешагни и дальше иди».
Мне пора было идти дальше.
Зато я много узнала от Рохара о том, что творилось в Даре за время моего отсутствия. И сам Рохар мне понравился – хитрющий и любопытный, как лис, азартный, неуемный, алчный до жизни. Он был из тех, кто смотрит вперед, не боится терять, радостно встречает и легко расстается. Груз лет и событий не тяготил его; отлеживая в постели необходимое время, он смотрел в щелку ставен на серое небо, ловил ноздрями осенний горький воздух и улыбался. Он выжил и был счастлив.
Сегодня, с утра пораньше, я отправилась на рынок и притащила целый мешок еды, чтобы можно было несколько дней не выходить из дома. Рохар сидел на кровати и мастерил какую-то сложную конструкцию из ремней и кожаных кармашков. Я сказала, что мне пора уходить. Лискиец спокойно кивнул.
– Тебе есть куда идти, сестренка?
– Не беспокойся за меня. Я не пропаду.
– Золотишко-то возьми.
– Не надо, Рохар. Тебе оно нужнее.
