– Тю, малая, ты че тут толчешься? Ясен день на дворе. – Левкоя, тяжело отдуваясь, грохнула на лавку свою корзину, полную грязной травы. – Одежу побросала. Сундук-то почто своротила? Али собралась куда?
– Убираюсь, – буркнула я. – Пыли там…
Левкоя отставила клюку, села на лавку рядом с корзиной и принялась обмахиваться передником.
– Ф-фууу, взопрела… Старовата кума по колдобинам пятки тесать…
– Ноги подними.
Я полезла с мокрой тряпкой под стол.
– Девка, ты че? Козюлька в зад ужалила?
– Грязно тут.
– Тю… – Бабка огляделась. – И впрямь, козюлька. Дуреха-то моя казанец почистила. И печку… ты гляди! А ну-ка, – она пихнула под стол ногой, – э! Внучка-белоручка. Вылазь, сказывай, что стряслось?
– Все отлично, – пробухтела я. – Все замечательно. Блеску только маловато, навожу вот.
– Блеску ей маловато. Зубы не заговаривай, ага? Че, с королевной своей чернявой поцапалась?
– Не поцапалась.
– Оно и видно. Вылазь, когда с тобой бабка родная балакает!
– Ну чего тебе?
Я вылезла на четвереньках, недовольно хмурясь.
– Сказывай давай. Че стряслось? И огонька мне принеси, дурилка соломенная.
Я бросила тряпку, вытерла рукавом нос и пошла искать огниво. Левкоя развязала кисет – по горнице поплыл душистый запах чернослива. Отборный табак из Лараи, лучший, какой я могла найти в городе.
– Да все в порядке, – сказала я, глядя в сторону. – У Каланды дела, я не нанималась за ней хвостом ходить. Понадоблюсь – она за мной пришлет.
– У тя, девка, нос не дорос гордыньку таку показывать. Не нанималась она. Еще как нанималась. Да, видать, кончился твой наем. Где ты шаришься, чучелка, вона кресало, на припечке лежит, на тебя смотрит.
Это не гордынька. Не альтивес грандиосо. Ну разозлила я Райнару, с Каландой-то мы не ругались. Кто главнее, принцесса или ее дуэнья?
– Левкоя, – сказала я, – ну что ты пристаешь? Я и впрямь показала себя не лучшим образом. Вернее, так считает принцессина главная дама. Как считает принцесса, я еще не знаю.
Бабка щелкала кремешком, сосредоточенно шевеля косматыми бровями.
– Пх-пх-пх… Фууу… Ага. – Крапчатые совиные глаза уставились на меня. – Каких таких делов ты там начудила, чудилка?
Я закусила губу. Скажу про «немного жертвенности» – Левкоя начнет меня пилить, надвое перепилит.
– Молчишь, ага. – Бабка, щурясь от дыма, еще раз оглядела комнату. – Знатных, значит, делов… Слыхали? – обратилась она к образкам, что украшали красный угол, воткнутые в прошлогодний вересковый букет. – Малая-то моя… дуреха скудоумная… внученька шелковая… Че с ей делать? А то как потащат девку в застенок, как поломают ручки-ножки – не твори, чуфонь немытая, непотребства… Знай, шавка, свою веревку…
Я отвернулась к окну.
– А не скрала ли ты там чего, девонька?
– Нет.
– Уже лучшее. Нагрубила кому, гонор показала?
– Нет.
– Куда не след нос сунула?
– Нет, Левкоя. – Я встала. – Отстань от меня.
– А вот за тобой солдатики придут? А вот потащат тебя, кошку облезлую? А вот вывалят в смоле и перьях, да на кобылу хромую, да по всему городу… Хошь в смолу?
– С чего меня в смолу? Ничего плохого я не сделала. Наоборот, я не сделала того, что от меня хотели. Вот и все. Если б объяснили доходчиво, я бы все правильно сделала, а так я мысли читать не умею.
Левкоя хмыкнула:
– А ты думала, внучка-белоручка, с нобилями связамшись, еще и с заморскими. Ты ж даже в доме благородном служанкой не служила, чтобы хоть на вершок желания ихние понимать, даром что грамотная. На грамоте своей далеко не уедешь.
Выяснив, что никаких преступлений я не насовершала, бабка явно повеселела. Страдания мои ее не трогали.
Я подобрала скребок, подобрала тряпку, окунула в ведро с водой и опять полезла под стол.
Говорят – хуже нет, чем ждать и догонять. Неправда. Ждать – хуже. Когда гонишься – хоть что-то делаешь. А тут сидишь сиднем, только душа мечется, покоя не знает. Ыыы! Вернет меня Каланда или нет? Может, послушается Райнару и решит, что я совсем негодная?
Ты не та, кто Каланде нужен.
Книжка! «Верхель кувьэрто», «Облачный сад». Тайны, волшебство, гении… «Когда же означенное свершится и зов твой явит пред очи твои гения твоего, что отныне будет соприсущ тебе в делах твоих и помыслах твоих»… Неужели из-за глупого недопонимания я этого лишусь?
Я вытерла под носом мокрой грязной рукой.
– Хорош сопеть, дурилка.
Бабкина нога в крепком смазанном сапоге пнула меня в бедро. Я молчала, с остервенением скобля пол.
– К вечере в Торну Ходь пойдем, слышь? Сперва в церкву, а потом до Луши Габоровой, она Гетинку свою замуж выдает. Будем девку отчитывать: от порчи, от сглазу, от вреду, от дурного ветру.
– Гета замуж выходит? – удивилась я. – Вот новость! За кого?
