Но свирелька… Я пощупала ее сквозь платье – вымытая, вычищенная, на новом шнурочке, она согрелась и заснула на моей груди, как уставший зверек.
Не забывай меня.
Забудешь тебя, хол-л-лера. Как же!
Я отлепилась от ствола и поплелась обратно к дороге.
– Яви-илась. Я уж думал, не возвернешься. На кой ляд вам с ейным высочеством два дурака, болящий да бестолковый?
Я была уверена, что Ратер давно спит, глухая ведь ночь на дворе, но он сидел на краю постели рядом с Пеплом и держал на коленях миску с водой. Вода пахла уксусом. В комнате вообще тяжело пахло. Потом, болезнью, немощью.
– Как он?
– Плохой совсем. Лихорадка у него. С койки сковырнулся, так его валандало.
Я подошла поближе – влажная тряпица закрывала певцу лоб и глаза, но щеки провалились, рот был по-рыбьи открыт, а губы осыпало пеплом. Пеплом. Он и впрямь был похож на сеющий сизую труху отгоревший уголек.
Я подняла тряпицу – Кукушонок тут же взял ее у меня из рук и макнул в миску. Поднялся, уступая место.
– Укатила с высочеством – ищи ее свищи. Мужики внизу говорят – южанин на сеновал сеструху твою сволок. На сеновале нет никого. А конюший говорит – южанин с девкой вообще со двора уехали. Куда, зачем? У меня певун твой в жару мечется, че с им делать? Пока я тут круги наворачивал, он с койки скинулся. Мычит, бормочет. Еле его обратно заволок, даром что кожа да кости. Куда тя принцесса таскала?
– Это я ее таскала. В лес. К мантикору.
Кукушонок негромко присвистнул.
– Нашли Малыша?
– Нашли. Уговорили за нами идти. – Я полюбовалась на болящего. Болящий еле дышал. Да-а… не далось ему даром падение с койки. Недоглядели. Ты и недоглядела, Леста Омела, лекарка для бедных. На твоей совести сия развалина. – Только мы завтра никуда не поедем, Ратери. И послезавтра тоже. Ты поил его?
– Винишка с водой развел. Вон стоит.
– Молодец. – Я нагнулась, погладила влажный лоб. – Пепел, бедолага, птичка певчая… в разнос пошел. Не было печали, черти накачали. Жар спал, но боюсь, ненадолго.
Пропустила сквозь пальцы редкие слабые волосы, расправляя их по испятнанной мокрым подушке. Что ж у тебя за увечья внутри, кроме сломанных ребер? Кровь застоялась там, где удар пришел? Внутренности измяты? Сейчас еще добавил, чтоб мало не показалось? Эх ты, герой с дырой…
– Слышь, сестренка, а что здесь принцесса делает?
– Поехала встречать… Постой! – я недоуменно моргнула. – Ты ее узнал?
– Ясен пень, узнал.
– Пропасть. Она же под чужим именем, вроде как инкогнито.
– Да ее никто не признал. Я тока. И не сказал никому.
– И не говори. Но если ты узнал, другие тоже узнают.
– Да не… – Ратер вдруг зарумянился, отвернулся и принялся крутить пальцем в миске, полоская тряпицу. – Тут половина людишек высочество наше в глаза не видела, а половина на парня и не посмотрит. Чтоб признать, пристальней смотреть надо. В глаза смотреть, а не на одежу и не на мечик.
– А ты в глаза смотрел? – Я отобрала у него миску, выжала тряпку и положила Пеплу на лоб.
– Ну так… куда надо, туда смотрел. – Кукушонок дернул плечом. – Ты давай сказывай, что тут высочеству надобно.
– Поздно уже, спать пора, а то завтра будем как вареные.
– Мы ж никуда не едем.
– Да, верно.
Мораг не будет нас ждать. Сорвется и укатит. Может, и правда оставить певца нашего с Ратером? Он парень старательный, руки откуда надо растут. Выходит птичку певчую, с ложечки отпоит. Я тут не слишком-то и нужна. Если что, Кукушонок сиделку наймет. Деньги у него есть, папашка отсыпал, да и псоглавец расщедрился. У парня и на лекаря хорошего в кошеле хватит. Потом вернусь, проверю, как они тут без меня.
– Ратери…
– Бросить нас с певуном решила, да? – Он смотрел исподлобья, нахохлившись как пес. – За принцессой побежишь?
– С чего ты взял?
Мне удалось не покраснеть, но глаза я отвела. «Бросить»! Я вовсе не собиралась…
– Ну звиняй, сестренка. Примерещилось.
Он улыбнулся.
Я тоже улыбнулась, куда деваться. У меня никогда не было брата. Никогда раньше не было. Вот и не уследила, как завелся…
– Осторожней, амбал криворукий! Правый край выше подними. Правый, я сказала!
– Правая рука, – слабым голосом пояснил Пепел, – это та, в которой ты, милейший, ложку держишь.
«Милейший» – звероватого вида слуга из таверны – только сопел, пытаясь половчее развернуть самодельные носилки. Я руководила погрузкой нашего больного в фургон.
– Ага, ага, вот так. Ратер, теперь втаскивай. А ты, господин Подзаборник, помолчал бы. Тебе шевелиться нельзя.
– Я только языком и шевелю, прекрасная госпожа. А в остальном как агнец смирен и терпелив.
Под утро Пепел пришел в себя, и ему вроде бы стало получше, но сейчас опять возвращался жар. На скулах у бродяги горели пятна, глаза блестели нехорошо, а язык болтал без устали.
Оттолкнув слугу, я залезла в фургон. Кукушонок отвязывал жерди от куска мешковины, на которой лежал наш больной.
– Тебе удобно? – Я поправила шерстяное одеяло, потрогала горячий Пеплов лоб. – Зря мы это затеяли. Надо было остаться.
Ратер отдал жерди слуге, взял у него сумку с провизией и присел на корточки у задка фургона.
– Остаться еще не поздно, сестренка.
