Присев на корточки, я попыталась заглянуть под капюшон. Лица не увидела, рассмотрела только остренькое ухо с грубоватой серьгой, вроде бы из бронзы. И странной формы точеные кисти, с пугающей длины ногтями, подозрительно похожими на когти. Под кромкой плаща виднелись пальцы ног, тоже длинные и тоже когтистые. И руки и ноги были очень изящны, но крупноваты для женщины. Впрочем, сама фигура, если бы распрямилась, тоже оказалась бы не из маленьких. Пол существа я так и не смогла разгадать.
Пламя факела создавало иллюзию движения, но от фигуры тянуло холодом, и я поняла, что она не дышит. Мне расхотелось ее трогать. Я покусала губу и поднялась.
Кто бы это ни был – мертвец или статуя, – толку от него никакого.
Пойдем дальше.
А вот и первый живой обитатель. Пляшущее пятно света выхватило сомкнутые на решетке пальцы и длинное рыло, просунутое сквозь прутья. Когда я подошла, существо шарахнулось в глубь клетки, совершенно человеческим жестом заслоняясь от огня. Не лапами – руками с темными пальчиками и бледными ладонями, и рук этих у него было две пары, костлявых и тоненьких по сравнению с бесформенной тушей и ногами-тумбами. Морды зверя я так и не увидела – то ли он пламени боялся, то ли глаза ему резало ярким светом.
В следующем вольере туда-сюда металась глянцевито-черная тварь ростом с лошадь, но телом и статью смахивающая на огромную кошку. На спине у твари топорщился колючий рыбий плавник, засохший, как у тарани, плавники поменьше украшали лопатки, локти и хвост. Эта тварь, наоборот, сердито стрекоча, попыталась протиснуть между прутьями плоскую треугольную башку с желтыми глазищами, а когда не получилось, высунула непомерно длинную лапу и полоснула когтями воздух в паре дюймов от моего подола. Злющая какая! Я обошла ее по стеночке – и тварь плюнула мне вслед пузырящимся сгустком крови.
В другом вольере на закрепленном под потолком поперечном брусе вниз головой висела гигантская седая птица, завернутая в перепончатые крылья. Перья на перепонках частично повылезли, и серая пупырчатая кожа просвечивала сеткой вен. Птица поморгала на меня круглыми совиными глазами, щелкнула клювом и распахнула крылья, подняв в воздух целое облако пуха. Я озадаченно уставилась на пару нагих женских грудей, изрядно поцарапанных, с синюшными сосками, бесстыдно торчащих из белесых перьев. Ну и птица! Пожав плечами, я двинулась дальше, а крылатая тварюка заплакала-замяукала мне вслед. Это ее истерический крик я слышала в начале коридора.
В следующей камере на полу лежал человек. Спиной ко мне, совершенно голый, с замотанной какой-то лохматой тряпкой головой. Или это волосы у него колтунами торчат?
– Эй! – крикнула я. Потрясла решетку, пытаясь привлечь его внимание. – Эй, ты живой?
Человек зашевелился и начал медленно, осторожно приподниматься. Словно у него все болело. Тело тощее, вялое, грязное. Живот к хребту прилип. Тоже сто лет не кормленный. Человек постоял на четвереньках, свесив кудлатую голову. Потом так же медленно повернулся ко мне.
Лица у него не было. Была темная волчья морда, разинутая пасть и вывешенный набок язык.
– Угм, – сказало существо. – Мгм?
– Это вулфер, девонька, – тихо произнес кто-то у меня за спиной. – Он не скажет тебе ничего вразумительного.
Я чуть факел не выронила от неожиданности. Обернулась. Чуть дальше по коридору в соседней клетке на полу сидел старик. Он прижался лбом к прутьям, обхватил металл костлявыми руками, просунув их наружу почти до локтей. Сквозь решетку виднелись ветхие стариковские лохмотья – то ли бывший плащ, то ли еще что-то, давно потерявшее право называться одеждой. Бесцветные волосы обрамляли землистое узкое лицо, иссеченное морщинами настолько, что оно казалось куском коры. Со старого лица смотрели яркие молодые глаза – черные, пронзительные. И зубы, когда он улыбнулся, оказались на зависть: все целенькие, белые, один к одному.
– Человек? – я аж поперхнулась. – Северянин? Найл? Откуда? Почему ты за решеткой?
– Провинился перед Королевой, девонька. – Голос у него был тихий, чуть задыхающийся. – А ты, я вижу, новая ее игрушка?
– Я не игрушка. Я гость. – Старик понимающе улыбнулся, и мне стало не по себе. – В чем же твоя вина, северянин?
– Ах, девонька. Я стар и некрасив – вот моя вина. За то и наказали. Посадили к зверям, на хлеб и воду, чтобы раскаялся. Но я не раскаялся, потому третий день сижу без воды и хлеба. Не найдется у тебя завалящей корочки или сморщенного яблочка для старого человека?
– Тебя морят голодом? Какой ужас! – Я прошлась вдоль решетки, осматривая и ощупывая ее. – Где здесь дверь? Как она открывается?
– Доброе сердечко, девонька. Никак не открывается. Нет здесь двери. Да и не стоит идти поперек королевиной воли. А то, глядишь, и тебя запрут за решетку на всю оставшуюся жизнь.
– Но что же нам делать? Послушай, я принесу тебе поесть. Сегодня у Королевы праздник, я слышала, будет угощение. Только я боюсь, что не найду дороги обратно.
– Мне хотя бы глоток воды, девонька. Больше ничего не надо.
– Здесь недалеко есть вода. Целый фонтан. Сейчас принесу, подожди!
