– Мы ходили в лазарет Института, – солгал Алистер, изобразив невинное выражение лица и широко распахнув глаза. Да, он был истинным сыном вспыльчивой персидской женщины. Хотя в карете Корделия постаралась пригладить волосы и юбки, она прекрасно сознавала, что выглядит кошмарно. – Мы подумали, что стоит принести больным цветы, продемонстрировать свое сочувствие членам лондонского высшего общества.
Выражение лица Соны немного смягчилось.
– Бедные больные дети, это просто ужасно, не могу думать о них без слез, – промолвила она, затем отступила и сделала Алистеру и Корделии знак войти. – Ну что ж, заходите. И не забудьте снять обувь, не то перепачкаете ковры!
Они быстро поужинали холодным тахдигом и хореш бадемжан[29]. К концу ужина Сона уже была уверена в том, что идея помогать в лазарете принадлежала ей.
– Ты хороший мальчик, Алистер-джун, – произнесла она, поднявшись из-за стола, и поцеловала волосы сына. – И ты тоже, Корделия. Но все же не следовало собирать цветы самой. Платье безнадежно испорчено. Столько грязи!
Она покачала головой.
– Ну и хорошо, – отозвалась Корделия. – Оно мне никогда не нравилось.
Сону, судя по ее лицу, уязвили эти слова.
– Когда мне было столько же лет, сколько тебе… – начала она.
Корделия знала, что будет дальше: им предстояло выслушать историю о том, как в ранней юности Сона во всем слушалась родителей, прилежно изучала все, что положено изучать Сумеречным охотникам, и всегда поддерживала свои вещи и одежду в безукоризненном состоянии.
Алистер швырнул салфетку на стол.
– У нашей Лейли усталый вид, – сказал он. – Помогать в лазарете – изматывающее занятие. Я провожу ее наверх.
После переезда в Лондон они поселились в трехэтажном доме, и верхний этаж был предоставлен в распоряжение Алистера и Корделии. Здесь располагались их спальни и небольшой кабинет. Окна с ромбовидными стеклами выходили на улицу, но сейчас из окон было видно лишь темное ночное небо над Кенсингтоном. Алистер остановился на площадке и прислонился к стене, оклеенной обоями с дамасским узором.
– Никогда больше не буду общаться с этими кошмарными людьми, и тебе запрещаю, – сурово произнес он.
Он вертел в пальцах одно из своих китайских копий, и наконечник в виде древесного листа поблескивал в свете лампы, горевшей в холле, на первом этаже. У Алистера имелась целая коллекция копий; некоторые из них были складными и умещались в карманах, другие были спрятаны в подкладке пальто или пиджака.
– А мне они нравятся, – сердито возразила Корделия. – Все они.
Она слышала, как мать что-то напевает у себя в комнате; когда-то, очень давно, сам Алистер неплохо пел и играл на фортепиано. Когда-то они были музыкальной семьей. Когда-то все в их жизни было иначе. Сегодняшний вечер напомнил Корделии о тех временах, когда она и ее брат были детьми и всем делились друг с другом, как это бывает с братьями и сестрами, растущими без друзей, среди взрослых. О временах до того, как Алистер отправился в школу и вернулся совсем другим, далеким и чужим.
– Вот как? – усмехнулся Алистер. – И кого же ты находишь таким приятным? Если тебе по душе Эрондейл, то могу тебя заверить: ради тебя он никогда не откажется от мисс Блэкторн. Если ты думаешь о Фэйрчайлде, запомни, что ради тебя он никогда не откажется от бутылки.
Корделия стиснула челюсти.
– Нравятся они тебе или нет, они пользуются влиянием в обществе. А мне хотелось бы думать, что тебя сейчас прежде всего волнует судьба нашего отца.
Алистер презрительно хмыкнул.
– И ты рассчитываешь спасти отца, стараясь
– Я прекрасно понимаю, что тебя никогда не интересовало, нравишься ты людям или нет, но у меня на этот счет другое мнение.
Алистер вздрогнул и пристально, тревожно посмотрел на Корделию, но быстро взял себя в руки.
– Тебе следовало бы поменьше думать о том, как нравиться всем подряд, и побольше думать о том, как заставить людей оказаться перед тобой
– Алистер…
Но она не успела договорить: раздался стук во входную дверь. Его было слышно во всем доме. Гость постучал три раза подряд, затем наступила тишина.
Выражение лица Алистера как-то странно изменилось.
– Ладно, хватит об этом. Доброй ночи, Корделия.
Больше не Лейли.
– Кто бы это мог быть в такой поздний час? Как ты думаешь, случилось какое-то несчастье?
Алистер резко поднял голову, словно удивляясь тому, что Корделия еще здесь, и она выпустила его пиджак.
– Это ко мне. Я разберусь. Немедленно иди в свою комнату, Корделия, – приказал Алистер, не глядя сестре в лицо. – Если матушка увидит, что ты еще не легла, мало не покажется.
И он бросился вниз по ступеням.
