Дело усложняется и запутывается. Стоило огород городить! Сейчас все зависит от показаний проходимца Пашки. При его не по-детски изощренном уме он прекрасно понимает, что рассказав о золоте, он подпишет приговор себе. Да и не известно: изъяли драгоценный металл и ствол или нет? Если со зла или по затмению жулик ляпнет про золотой песок, то пошло-поехало цепной реакцией. На Лешку повесят золото, плюс незаконное хранение оружия, плюс избиение с тяжкими последствиями (если жулик Пашка выживет!) Многовато для пятнадцатилетнего подростка!
Милиция клещом вцепится в Толика, он мне не помощник. И заикаться ему о похищенных песках нельзя. Лешке в любом раскладе в ближайшее время свобода не светит. Малышке Майке золотоносные пески — как зайцу стоп-сигнал. Зачем я подставлялся, шел на глупый риск!
Подарить богатые пески дяде не хочется. Кто поможет их промыть? Кто не донесет на меня в милицию, не продаст руководству артели, не обманет при дележке? Попал я в передрягу, куда ни кинь — всюду клин!
На скамейке перед подъездом сидит Акимыч и зовет меня.
— Присаживайся, поговорим.
Он протягивает мне пачку «Беломора» и осекается.
— Ты некурящий, я запамятовал.
Старик глубоко затягивается папиросой.
— Айда завтра за брусникой. Я знаю места, где за полдня по два ведра отборной ягоды наберем.
Я задаю встречный вопрос:
— Акимыч, у вас проходнушка есть?
— Ты, никак, «стараться» собрался? — он испытывающе смотрит мне в глаза.
Времени на подготовку собеседника, раскачку у меня нет, и я рассказываю про драгу, про Майку, про воровство, про Лешку.
— Родителей их хорошо помню и пацанву знаю хорошо. — Старатель замолкает на минуту. — Подлец остается подлецом и в пятнадцать, и в шестьдесят лет. Избивать такое дерьмо до смерти и садиться в тюрьму «по малолетке» себе дороже. Надо было придумать каверзу поумней.
— Прохвост Пашка сам любого проведет, — бормочу я.
— Оставим проходимца, зачем тебе проходнушка?
Надо признаваться или прекращать разговор и уходить. Отец знаком с Акимычем два десятка лет и уважает его. Нужно решаться! Я собираюсь с духом и выкладываю все.
Старик выслушивает рассказ и задает неожиданный вопрос:
— Кто тебя научил?
— Сам дошел.
— Далеко пойдешь, если милиция не остановит, — с иронией в голосе произносит старик. — Молокосос! Золото Лешки и Пашки — проблемное золото. Они пацаны, до реализации дело не довели, и его можно прикрыть. Куда еще кривая вывезет, как все повернется. Ты, обормот, обворовал артель, и пощады не жди!
Запала ему хватает минут на десять. Он переводит дух, закуривает очередную папиросу и успокаивается. Помолчав, он принимает решение:
— Дело надо довести до конца, коль в тебе не просто ретивое заговорило, а ты хочешь помочь ребятам. Два последних года не «старался», — сознается Акимыч. Он вроде молодеет, распрямляется, оживает. — Сколько вывез?
— Четыре ковша.
— Делим пополам.
— Согласен.
— Как у тебя. Костя, со временем?
— В обрез, не больше пяти дней.
— Промыть успеем, ребятам ни полслова! На тебе крупы и консервы. На мне хлеб, чай, сахар. Перед обедом оформлю в конторе разрешение на вольноприносительство, проверю проходнушку. В четыре часа пополудни выходим по одиночке, встретимся у обводной канавы.
Я подтверждаю.
— Шалишь, брат! — говорит Акимыч кому-то. — Я в тираж не вышел!
Он поднимается и требовательно глядит мне в глаза.
— Никогда, слышишь, никогда не делай больше этого!
Ранним утром в дверь раздается громкий, настойчивый стук. С трудом отрываю голову от подушки. Нестерпимо ломит и ноет тело, скрюченные пальцы не разгибаются, суставы рук и ног будто заржавели. После двух дней промывки песков я разбит, как паралитик.
Шаркая подошвами, бреду к двери и открываю. На пороге Майка и Толик.
— Салют! — приветствую я ребят и приглашаю в комнату. Они не в духе. Мрачные, насупленные, Золотинка и Толик усаживаются на диван, я ставлю чайник на плитку и возвращаюсь в комнату.
— Как дела у Лешки?
— Держат в камере временного содержания, — пасмурным тоном произносит Толик.
— Милиция изъяла золото и ствол?
— По всему видно, что нет, — отвечает подросток. — Местные оперативники не слишком приставали. Из Магадана приехали следователи на усиление, они выпытывали о жизни в артели, об оружии, брали на «пушку».
— Зачем Лешка бил без пощады прохвоста?
— Я думаю, что у Пашки не было при себе металла и ствола, вот Лешка и перегнул палку, выпытывая, где украденное.
— Куда он все подевал?
— Успел припрятать. Гад живучий! В реанимации очнулся и молчит, как воды в рот набрал, притворяется, соображает, что почем. Я выведал у медсестры, представился ей братом. Он вне опасности.
— Со зла он не брякнет о золоте?
— Гнида не захочет влипнуть сам. Он хитрей нас и станет искать возможность подставить Лешку и остаться в стороне.
— С Лешкой не виделись?
— Кто нас к нему пустит? — шмыгает носом Майка. Во время разговора она сидит сгодившись, обхватив руками худенькие колени, и это ее первая реплика.
— Следователь колол на допросах, хотел, чтобы мы проговорились, — продолжает Толик и трет переносицу указательным пальцем.
