— Он ничего не добился и ждет показаний Пашки. Наверняка пришьют избиение с тяжелыми телесными повреждениями.
— Ваша хата с краю! — пробую я поучать ребят.
— Не нуди! — металл звенит в голосе мягкосердечного Толика.
— Мы не вчера родились и не забывай; мы из интерната!
Нехорошая, злая, так не идущая ему улыбка перекашивает лицо. С изумлением гляжу на мягкосердечного подростка, таким я его не видел. Нет Лешки, и на его место встает совершенно неподготовленный к роли лидера Толик. Видя надвигающуюся опасность, он инстинктивно заслоняет собой Майку, защищает ее.
Я тоже должен сделать хоть что-то для Золотинки!
…Сгорая от нетерпения, я с собачьей преданностью гляжу на Акимыча. Времени в обрез, и нужно мыть, мыть, мыть! Старик не торопится. Он обходит кучи песка, берет пробы при помощи небольшого эмалированного таза, удовлетворенно хмыкает.
Измерив расстояние от куч до обводной канавы, старатель хвалит меня:
— Молодец! Пески аккурат у воды высыпал. Сзади сопка, сбоку тальник нас от ротозеев прикроет.
Он тычет в землю.
— Вот отсюда рой протоку к обводной канаве. Лучше подвести воду к пескам, чем горбатиться — носить их к канаве.
Настраиваем проходнушку и приступаем к промывке. Я совковой лопатой подаю песок в желоб прибора, напарник его буторит. Через час ладони начинают гореть, словно ошпаренные. У основания пальцев вздуваются плотные бугорки-мозоли. Акимыч замечает, что у меня нет рукавиц, и бранится:
— Саморуб! Что ты творишь! Завтра ты лопату в руки не возьмешь, сбитыми в кровь руками много не наработаешь!
Он подает мне верхонки и вытаскивает запасную пару из рюкзака.
Размеренно швыряю песок в желоб. Подхваченные струей воды, пробуторенные песчинки проносятся по проходнушке, минуют коврик и рушатся с водой вниз в канавку.
Втыкаю совковую лопату в кучу, поднимаю и замечаю желтый матовый отблеск. Сердце сладко и взволнованно екает. Ставлю лопату на землю и наклоняюсь. Самородочек! Зову Акимыча и мы рассматриваем крошечный кусочек металла. Старик кладет его в спичечный коробок.
В обед подогреваем кашу, кипятим чай. На высокой сопке, над нами, перекликаются голоса. Женщины, собирающие бруснику, не заметят нас, но старатель тушит костер.
— У нас разрешение, документ есть, — замечаю я.
— Чужие люди сглазят золото, и ни черта не намоем! — упрямится суеверный старик. — Глаз бывает жадный, завистливый!
— Предрассудки! — отмахиваюсь я.
— Фарт потеряем! — непреклонен Акимыч.
Поздним вечером производим съемку. На белой тряпице щепотка золотого песка не впечатляет.
— Неказист «желтый дьявол»! — с вымученной улыбкой пробую пошутить. — От такого золота с ума не сойдешь!
Акимыч усмехается:
— Ты запоешь по другому, когда в руках подержишь солидный кисет с металлом.
В его глазах мелькает отблеск удачных сезонов и находок.
— Отожжем, прокалим на сковороде и металл примет товарный вид!
Корявыми пальцами старик берет крохотный лепесток металла и протягивает мне:
— Выброси в канаву для фарта!
«Съехала крыша у старого на приметах и пережитках», — думаю я, беру в правую руку капельку золота и бросаю в канаву. — Возможно, выброшенная золотинка принесет нам фарт-удачу, но фарт на драге не принес счастья Золотинке!»
— Фарт надо приманивать, ублажать, — твердит Акимыч. Мысли мои далеко, и я не обращаю внимания на его бормотание.
Каторжный труд изо дня в день, из часа в час. Деревенеет шея, немеют плечи, обрываются от тяжести лопаты руки. Я закусываю губы, стискиваю зубы и швыряю песок в проходнушку. Сам вызвался на работу и буду презирать себя, если попрошу передышки. Я не отступлю, пока не доведем промывку до конца.
Старикан работает, как заводной, словно нет за плечами груза лет и трех с лишним десятков старательских сезонов. Посасывая потухшую папиросу, он буторит песок, откидывает камни, гальку, и стремительно скользят по желобу песчинки. Смена для него на этом не кончается. Ночью, когда я сплю мертвым сном, Акимыч отжигает, прокаливает золотой песок, превращая его в товар.
Поздним вечером, спрятав инструменты и минипромприбор, мы возвращаемся в поселок. Я иду точно робот, «на автопилоте», не чувствуя ни рук ни ног.
— Так вырабатывается воля, терпение, умение пахать через «не могу», — размышляет вслух старатель.
Меня не нужно воспитывать. Я работал, чтобы доставить маленькой, обделенной душевной теплотой и сердечным участием девчушке немного радости. На пятые сутки мои мучения заканчиваются, пески промыты.
— Сколько намыли? — охрипшим, неестественным голосом спрашиваю я.
— Сегодня отожгу, отобью последнюю съемку, сплюсуем, — уклончиво отзывается старатель. — Завтра утром двину в райцентр и сдам металл ингушам.
Откладывать нельзя, в любой момент отец отправит меня в Магадан.
— Конкретно! — не скрываю я удовлетворения.
— Вечером я привезу деньги!
«Сколько мы намыли? — ломаю я голову ночью. — Старик-хитрован молол, молол языком, а по существу — ничего определенного».
