Казак закинул левую руку за голову. «Нет ничего мягче руки под головой», – вспомнились слова деда Трохима. Перевел взгляд на иконы. Лик Создателя, тускло освещаемый лампадкой, строго глядел на него. Микола смущенно перекрестился, закрыл глаза. По выработанной с годами привычке тут же обострился слух. На улице раненой волчицей выл ветер. Каждый новый порыв его ударял в небольшое окошко. Явственно предстала в памяти тюремная комната форта. Маленькое, замызганное окошко под самым потолком, пропускавшее даже в самую солнечную погоду лишь скудные лучики дневного света, удары холодного, порой обжигающего, ветра, грустный, громкий смех чаек, стаями парящих над бетонными перекрытиями этого бастиона, за которым в неволе томились человеческие души.
Микола вздрогнул. Где-то вдалеке будто стон раздался. До боли знакомый. В сознании яркой вспышкой полыхнуло видение из далекого детства. Огромный рыбий хвост и искаженное гримасой страха сине-зеленое человеческое лицо.
«Сгинь, нечистая!» – казак открыл глаза, приподнялся, опершись на локоть. Сон не шел. Поговорить было не с кем. В такие минуты Билый мог без труда погрузиться в себя, раскладывая в своем внутреннем мире все по полочкам.
«Не к добру это. Дед Трохим балакал, что русалки к покойнику снятся. Да и староста за русалок и лешего не зря упомянул. На полном серьезе. Не шутил. А покойник у нас уже имеется. Неспроста поляка за борт снесло. Как пить дать, русалки утащили. Эта нечисть только и ждет, кого бы в свое царство подводное уволочь. Вот лях пьяный и угодил аккурат в женихи к одной из русалок. Да и мне, как наваждение какое-то, эти дочери водяного в последнее время что-то часто грезятся. Ох, не к добру. Господи, Исусе Христе, помоги. Защити грешных рабов Твоих!»
Пальцы правой руки сложились двуперстно. Казак истово осенил себя знамением. Святой Лик Господа в мерцающем свете лампадки все так же строго взирал на него, словно говоря: «На меня надейся, помощи проси, но сам не балуй, не оплошай!»
Мысли о русалке исчезли, чудным образом, будто ветром сдуло. На душе стало легче.
Громкое «Хррр» разнеслось по комнате. Суздалев лежал на спине, голова съехала на край подушки, так что склонилась набок. Граф улыбнулся во сне несколько, явно думая не о русалках.
– Спит, и ему хоть бы хны! – усмехнулся Микола. – А храпака дает, что дед Трохим на рыбалке в жаркий день. Так то, ваше сиятельство, что слуга, что барин хворобе сей подвержены.
Он поправил голову другу, аккуратно уложив на подушку. Суздалев спросонья пробормотал что-то невнятное.
– Спи, Ваня, спи дорогой! – прошептал казак и добавил в пустоту: – Сон силу дает, а она нам ой как понадобится. Чую, ждут нас испытания не из легких.
– Что? – сонно переспросил граф и, глядя на Билого затуманенным сном взглядом, произнес: – Ты сам чего полуночничаешь?! Утро скоро уж.
– Не спится, друже. Привычка. На новом месте всегда так.
– Ааа. Тебе виднее, – протянул Суздалев и, повернувшись на бок, снова погрузился в глубокий сон, дыша глубоко и громко.
– Истинно деда Трохим, – негромко засмеялся Микола. Взбив подушку, наполненную гусиным пером, он опрокинулся на спину, заложив обе руки за голову, закрыл глаза. «Как вы там, мои родные? Как ты, дед Трохим? Жив ли?» – спросил мысленно. В голове замелькали картинки из детства, юности. Явственно предстали образы Марфы и маленького Димитрия. «Господи, сколько же я их не видел?!». Будто сверху вдруг увидел Микола ерик недалеко от родной станицы, с черной водой. В глубине мелькнул серебром рыбий хвост, и противный смех, словно крик чайки, донесся до слуха. И тут же откуда-то из поднебесья раздалось «Киууу-киууу». Смех мгновенно исчез, лишь рябь воронкой разбежалась по поверхности воды. «Спи, Миколка, спи, драголюбчик, утро вечера мудрее», – голос деда Трохима прозвучал вкрадчиво, убаюкивающее.
Громкое посапывание Суздалева, доносившееся до слуха, стало тише, пока вовсе не стихло. Билый, перестав сопротивляться сну, погрузился в крепкие объятия Морфея.
Арба, запряженная двумя крепкими, с увесистыми рогами волами, медленно плыла по степному шляху. Тяжело ступая, рогачи оставляли глубокие следы в дорожной пыли. Шли не торопясь, будто берегли силы для дальнего пути, шумно выдыхая степной, наполненный ароматом разнотравья воздух. Арбакеш – кавказец средних лет, полулежал на мягкой соломе, которой была выстелена арба, и дремал. Его склоненная голова покачивалась в такт движения волов. Изредка, когда арба особенно сильно подпрыгивала на каком-нибудь ухабе, он приоткрывал глаза, цыкая на спотыкающихся волов, и вновь склонял голову, задремав. Позади него лежал большой баул, возле которого, накрытый лохматой буркой, спал человек.
