«Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери, преподобных и богоносных отец наших и всех святых помилуй нас. Аминь». Михась истово осенил себя крестным знамением, поцеловал нагрудный крест и вновь спрятал его под бешмет. Посмотрел в сторону, где молился кавказец. Тот повернул голову в одну и в другую сторону, поднес открытые ладони к лицу, посмотрел наверх, затем медленно поднялся на ноги, надел чувяки, скатал коврик в рулон и направился к арбе. На лице его светилась печать умиротворения. Он улыбнулся Михасю:
– Карашо! Далшэ тожэ карашо ехат будэм!
– Знаю! – отозвался казак.
– Эй, как ты знаэш?! – удивился кавказец.
– Я тоже молился.
– Ай, маладэц. Карашо. Иса карашо. Аллах карашо. Молитва карашо. И путь два, ты и я карашо. Одын плохо. Злой чэловэк встрэчат. Одын нэ карашо. Два карашо. Спина к спина встават ты, я. Злой чэловэк сражат. Он убэгат. Мы, ты, я далшэ эхат.
– Хорошо, хорошо! – согласился Михась. – У нас говорят, вдвоем дорога вдвое короче, одному путь долгий.
– Очэн долго. Очэн, – улыбнулся арбакеш. – Два сылно. Одын сылно, но нэ очэн.
– Это точно, – отозвался казак. Посмотрел на небо, втянул ноздрями сладкий, с резким оттенком воздух. Тяжелые, будто налитые свинцом тучи нависли над степью.
– Поторапливаться нужно, дорогой. Иначе вымокнем как цуцыки, – сказал Михась.
Кавказец удивленно посмотрел на него. Казак понял его взгляд и добавил:
– Цуцык – это щенок, собака маленькая.
– Панымат. Жиал по-нашему. Собак. Цицк – это… – арбакеш запнулся, подыскивая нужное слово, но не зная, как сказать, стал активно жестикулировать, показывая, видимо величину того, что называлось «цицк». – Он говорыт «мау». Это цицк.
– Ааа, – протянул Михась. – Кошка!
– Да, да! – радостно воскликнул кавказец. – Кошака. Он. Точно.
– А тебя как звать?
Кавказец снова вопросительно взглянул на собеседника.
– Смотри, – сказал Михась, кладя открытую ладонь на грудь. – Я Михаил. А ты?
Арбакеш неслышно засмеялся, поняв, о чем спрашивал казак. Он тоже положил открытую ладонь себе на грудь и, слегка склонив голову, произнес:
– Исмаил! Это значыт Бог слышал!
– Бог услышит, – поправил Михась.
– Да. Услышыт. Точна! – обрадовался арбакеш. – А твой имя что значыт?
– Михаил? Равный Богу!
– Карашо! Ты с Бог! И я с Бог! – цокая языком, радостно сказал кавказец.
Порыв свежего ветра налетел внезапно, разворошив слегка солому, которой была выстлана арба.
– Исмаил, если не хотим стать похожими на мокрых куриц, нужно отправляться в путь.
Арбакеш не понял, что такое «мокрая курица», но остальное, сказанное его попутчиком, ему переводить не нужно было. Исмаил с Михасем прыгнули в арбу.
– Цоб-цобэ! – крикнул кавказец, и волы бодро пошли вперед, взрывая слой дорожной пыли.
– Интересно, Исмаил, – сказал казак, услышав команду арбакеша. – Что означает это цоб-цобэ?
– Эээ. Все проста. Цоб – налэва, цобэ – направа, цоб-цобэ – пряма!
– Действительно, просто.
– Микаэл, – довольно серьезным тоном сказал Исмаил. – Ест Бог. Он на нэбэ. Мы – люды под ним. Он сдэлал нас и сказал жывыт проста. Люды не хотел жыт просто, патаму и воеват друг с друг. Эээ. Нэ карашо.
– Ты прав, Исмаил, – согласился Михась. – Мы сами себе усложняем жизнь.
Вдали, в версте от путников, показалась сторожевая казачья вышка. Отсюда нельзя было разглядеть, кто стоял на баштях. У Михася радостно забилось сердце. Вон и река Марта приветливо блеснула своей излучиной. Из-за поворота показались станичные виноградники, а там и бахча. «Три брата» стали ближе. Можно было разглядеть пасущихся возле них коней. Чуть поодаль дымок тонкой струйкой подымался вверх. Видимо, казачата, утомившись рассказами в ночном, уснули под утро, забыв подложить в костер сухих чурок.
Издали, пронзая утренний густой воздух, до слуха Михася донесся колокольный звон. «К заутрене», – подумал казак. Совсем рядом, метрах в ста, темной лентой раскинулся ерик, прорытый лет пятнадцать назад от Марты. Волы, почуяв воду, пошли бодрее, негромко мыча и подталкивая друг друга рогами. Михась соскочил с арбы и, подбежав к берегу, набрал из ерика полную пригоршню воды, ополоснул лицо, шею. Закрыл глаза в упоении.
Исмаил, наблюдая за молодым казаком, щурился от удовольствия и цокал языком: «Карашо!»
– Да, Исмаил! Хорошо! Я дома! – выкрикнул Михась. Его голос эхом разлился по зеркальной глади воды с отражающимися в ней серыми тучами. Словно вторя его словам, сливаясь с колокольным звоном, прогремел первый, робкий раскат грома.
– Хорошо! – крикнул Михась еще раз и со всей прыти взбежал на пригорок, откуда открывался вид на станицу Мартанскую, родовую станицу черноморского казачьего рода Билых.
«Хорошо», – вторили казаку церковные колокола. «Хорошо», – отзывались и река Марта, и ерик, и седой ковыль. «Хорошо», – гремел, набирая силы, гром. «Хорошо», – раскатистым эхом отзывались горы.
– Карашо! – смеялся Исмаил. – Карашо, что дома! Ты дома. Исмаил еще ехат. Не долго, но нада до вечер тожа дом. Ты карошо казак. Честны. Исмаил нравится. Давай с тобой кунак будэм. Эээ.
