– Что ж, Исмаил, храни тебя Всевышний, – ответил Михась. – С радостью кунаком твоим буду. Жаль, что заехать сейчас не можешь. С родителями познакомлю.
– Патом. Щещас нэкак нэ могу. Дома спросят, где Исмаил? Жена, мат, дэты. Все спросят. Домой нада.
Они обнялись на прощание. Михась достал из-за пазухи расшитый платок, который берег какой-нибудь станичной красавице, отдал новоиспеченному кунаку своему.
– Жене отдашь. Подарок.
– Карашо! Спасыб! – растрогался Исмаил, запустил руку в карман, достал из него сложенную вдвое тафью. – На памят, дарагой, – протянул Михасю.
Они снова обнялись. Казак взвалил баул себе на спину:
– Мир дому твоему, кунак, храни тебя Всевышний!
– Сау бул! – ответил Исмаил и хлестнул волов. Те недовольно замычали, но послушались хозяина.
– Сау бул! – крикнул Михась, когда арба с Исмаилом отъехала метров на пятьдесят. Тот помахал казаку рукой и снова хлестнул волов.
– Цоб-цобэ! Цоб-цобэ! – долетело до слуха Михася. Он весело, по-ребячьи, спустился с пригорка и бодро зашагал в сторону станицы.
Марфа сегодня встала особенно рано.
Не спалось. С того момента, как стала жить она в доме у Билых, с Натальей Акинфеевной, был у них уговор, что корову доить и в стадо ее выгонять станет отныне Марфа. Лишь когда на сносях Димитрием ходила, берегла ее свекровь. Сама рано вставала и в хлеву управлялась. А родился Димитрий, снова Марфа взялась за дойку. Ловко у нее получалось, да и Наталье Акинфеевне часок лишний поспать удавалось.
Но сегодня не спалось Марфе. Затемно встала, помолилась на образа, умылась, волосы прибрала в шлычку аккуратно. Стараясь не шуметь, чистую цыбарку[4] взяла и на баз пошла. Куры с петухом еще на насестах рядком сидели, спали. Всполошились, когда Марфа дверь в сарай открыла. Петух крыльями захлопал, начал было свое «кука…», но не допел. Марфа цыкнула на него: «Ишь, горластый, спят еще все, потерпи с побудкой». Петух будто понял речь человеческую. Осекся, недовольно крыльями замахал, но остался на насесте сидеть.
– Так-то вот, – прошептала Марфа. – Побереги голос.
Сонное, растянутое «Мууу» прозвучало из дальнего, темного угла. Корова, увидев Марфу, неторопливо, со всей своей коровьей степенностью, поднялась на ноги, потянулась мордой вперед, выпрямляя затекшую за ночной отдых шею. Марфа ласково почесала ей за ушком: «Что, Красуля, пить хочется? На вот свежей водицы испей».
Корова наклонила голову к цыбарке, наполненной еще с вечера свежей водой, слегка окунула свой большой нос, будто пробуя, не холодная ли вода, и, облизнув длинным, шершавым языком обе ноздри, припала к воде и стала жадно пить.
Марфа нежно почесала корове живот, легким толчком отозвалось на ладони. «Шевелится уж! Скоро запускать тебя будем, кормилица наша». Казачка заботливо обмыла наполненное молоком вымя, сдоила первые струйки в подставленную плоскую чашу и привычным движением слегка сжала сосок вымени в кулаке. О края подойника с характерным радостным звоном застучали струи свежего, теплого молока. Пока Красуля завтракала свежей охапкой сена, Марфа ловко справилась с дойкой. Снесла полную цыбакру в малую хату и вернулась к корове, держа в руке угощение – ломоть сухого хлеба. Красуля, учуяв лакомство, потянулась мордой к казачке. Та раскрыла ладонь, и корова, слизнув хлеб языком, громко захрумтела, довольно мыча.
– Все, моя хорошая, пора на выпас.
Марфа отвязала худобу и направилась к выходу. Корова покорно пошла за хозяйкой. На улице то тут, то там раздавались звуки проснувшейся станицы. Хвороба на разные голоса мычала, блеяла и мекала. Петухи затягивали своей бесконечное «кукареку». Пастух-хохол из наймитов сгонял всю эту рогатую животину в стадо, хлестко щелкая батогом.
– Здорово живешь, станишница! – Аксинья Шелест, как всегда задорно улыбаясь и подшучивая над пастухом, громко крикнула Марфе.
– Слава Богу! И тебе того же! – отозвалась Марфа.
– О Миколе вести маешь?
Марфа растерянно взглянула и пожала плечами.
– Ничаго! – подбодрила ее Аксинья. – Дело казачье. Сегодня вестей нет, а назавтра и сам объявится!
– Твои бы слова да Бог услышал, – ответила Марфа.
– Тюю, даже не сумлевайся! Услышит, если просить у Него сердечно будешь.
– Так я и прошу ежечасно. Грех, видно, на мне какой.
– Ну, ты напраслину на себя не наговаривай. Сие тоже грех, сама знаешь. Лучше с отцом Иосифом побалакай. Он на все ответы найдет.
– Была я уже у церкви-то, – вздохнула Марфа, всплеснув руками.
– Ладно, станишная, бывай с Богом! Некогда нам, казачкам, поутру лясы точить. Дел полно, – подмигнув Марфе, попрощалась Аксинья.
– С Богом! – ответила Марфа и, шлепнув на прощание Красулю по задней ноге, пошла в сторону хаты. Нужно было еще молоко прибрать, да и завтрак приготовить.
– Чтоб за худобой хорошо приглядывал! А то позавчера не допас. Голодная корова вернулась со стада.
Марфа улыбнулась. То Аксинья наставляла хохла-наймита, взявшегося на лето пасти станичное стадо.
