Тихонько приоткрыв дверь в малую хату, Марфа занесла цыбарку с парным молоком и поставила на лавку. Прибрала большую часть молока, процедив его в увесистую глиняную макитру, закрыла крышкой и вынесла в погреб. С зимы заготовленный лед еще лежал в углу слегка оплывшей глыбой. Остатки молока казачка перелила в махотку и поставила в грубку на каймак. Снова вышла на двор, разожгла приготовленный заранее хворост в кабыце и, пока разгоралось, завела оладьи. Кабыця весело выпустила облачко белого дыма через дымарь и загудела, съедая жарким пламенем сухие ветки.
– Ты что ж это, моя милая, ни свет ни заря сегодня поднялась?
Марфа слегка вздрогнула от неожиданности. Свекровь, завязывая платок, вышла на крыльцо.
– Да не спалось что-то.
– Да ты никак оладья завела? А то праздник какой?[5] – удивилась Наталья Акинфеевна.
– Нет, мамо, – ответила Марфа с явной грустинкой в голосе. – Какой праздник, когда мужа нет рядом. Хотелось вас побаловать да Димитрия.
– Ты что-то, Марфушка, как сама не своя второй день ходишь? – по-матерински, заботливо спросила сноху Наталья Акинфеевна. – Или хворь какая приключилась?
– Та, пустое, – отмахнулась сноха, ставя сковороду на нагретую кабыцю. Комок гусиного сала, сделав полукруг по раскаленной сковороде и остановившись в ее центре, стал медленно таять.
– В себя не уходи, невестушка, чай не чужие мы.
– Сердэнько не спокойно. Чую, новость будет. Не знаю, добрая али наоборот. Вот и завела оладья-то.
– Бог с тобой, Марфушка, – свекровь подошла ближе, обняла по-матерински, по спине сноху слегка похлопала, утешая. – В хату нам только добрые вести пусть приходят! О хорошем думать нужно, плохое оно завсегда успеется! У нас, у казаков, день в мире прожил – и слава Богу!
– Только вот сердэнько не обманешь… – продолжила было Марфа, но Наталья Акинфеевна перебила:
– Не гневи Господа, доню! Объявится Микола. Вона, деда Трохима, когда молодой был, родители с войны больше года ждали. Почти похоронили. А он возьми и появись в один прекрасный день. Почта она знаешь как работает! Ууу. Хай им грэць. Письма по полгода иной раз ждать приходится, а то и вовсе потеряют. Вот и Микола пишет, а письмо, может, на почте где завалялось. Не журысь, Марфушка, на все воля Божья. Давай-ка я тебе оладья стряпать помогу. А то ведь и впрямь новость какая добрая в хату придет, так праздник устроим.
На Марфу слова свекрови подействовали успокаивающе. Накатившиеся было слезы проглотила, спрятала глубоко в своем сердце. Не пристало казачке мокроту понапрасну разводить, да и в неведении столько времени оставаться негоже. Осенила себя крестным знамением: «Господи, помоги!»
– Вот и славно, доню, – подбодрила Наталья Акинфеевна. – Давай уже печь олядья, а то казаки наши проснутся голодные, а у нас с тобой и нэма ничого на столе.
Зашкварчали, румянясь на гусином сале, оладьи, наполняя воздух у кабыци духмняным ароматом. Спорится дело у казачек. Марфа печет, свекровь горячие оладьи сметаной смазывает. Добрый завтрак будет.
– Здорово живете! – раздался знакомый до боли голос.
Марфа и Наталья Акинфеевна, как по команде, обернулись. Калитка распахнулась, и во двор, широко улыбаясь, вошел Михась.
– Батюшки святы! – всплеснула руками Наталья Акинфеевна. – Сынку ридный!
Михась вовремя опустил баул на землю. Через секунду обе казачки повисли у него на шее. Радости не было предела. Наталья Акинфеевна сквозь слезы радости произнесла:
– Марфушка, беги у хату, батьку буди, скажи: радость у нас! Михась на побывку приехал.
Марфа потрепала Михася за щеку, наскоро закрыла калитку – не принято было у казаков эмоции при людях показывать – и побежала в хату.
– Шо случилось-то?! Шо там за рух на дворе? Димитрия разбудите! Хай малец поспит ще! – Иван Михайлович уже проснулся и заканчивал читать утреннее молитвенное правило, стоя у божницы.
– Радость, тато! Михась приехал! – выпалила Марфа и прошмыгнула в комнату, где спал малой Димитрий.
Иван Михайлович замер на мгновение, осмысляя своим сознанием, занятым молитвой, что сказала сноха. Рука со сложенными двуперстно пальцами застыла у лба.
– Господи! Слава Тебе! – завершив осенять себя крестным знамением, вымолвил он и как был босиком, так и вышел на крыльцо. Встал, подперев бока руками, смотря, как младшего сына обнимает соскучившаяся мать. Сам внутренне переживал, но виду не показывал. Ждал, когда сын сам подойдет.
– Батько! – негромко произнес Михась.
Наталья Акинфеевна разжала объятия, уступая дорогу сыну и проводив его взглядом.
Тот же широким шагом почти взбежал по крыльцу. Иван Михайлович развел в стороны свои крепкие руки и обнял сына, вложив в это объятие все свои отцовские чувства.
– Раздавишь сына, – шутливо сказала Наталья Акинфеевна.
– Ничего! – отозвался довольно Иван Михайлович. – Глянь, каким крепким казаком стал! Такого раздавишь!
Михась, слыша эти слова, напрягся всем телом и попытался приподнять батьку. С большим трудом, но у него это получилось.
– Ну давай, сынку, померимся, – Иван Михайлович сгреб сына крепкими руками и почти без труда поднял его. Михась попытался освободиться, но у него ничего не вышло.
