Хмыря выволокли из машины, втолкнули в железную дверь, протащили по полутемному коридору. Потом была лестница, ведущая в подвал, еще одна железная дверь. Он машинально перебирал ногами, в голове потихоньку прояснялось. Но все равно непонятно, кто эти люди. Ясно только, что не полиция, уж больно сделали все быстро и без лишнего шума.
В конце пути Хмырь оказался в большой полупустой комнате с голым бетонным полом и белыми оштукатуренными стенами. Хмыря толкнули в железное кресло, пристегнули к этому креслу за руки и за ноги, направили в лицо яркую лампу.
Лампа превратила комнату в слепящий золотой круг, сквозь который проступали неясные человеческие силуэты. Один был, кажется, в белом халате.
Несмотря на то что, судя по всему, люди это были серьезные, Хмырь ничуть не испугался. За свою тяжелую жизнь ему пришлось повидать всякого, и главный вывод, который он сделал, был такой: собака кусает только того, кто ее боится.
Поэтому Хмырь расслабился, насколько позволяло жесткое кресло, зажмурил глаза и запел дурным голосом:
– «Сам я вятский уроженец, много горького видал, всю Россию я проехал, даже в Турции бывал…»
– Ну и как тебе там – понравилось? – раздался над ним холодный, твердый как металл голос.
– Где? – переспросил Хмырь, удивленно приоткрыв глаза и уставившись на обладателя холодного голоса.
Свет лампы слепил его, поэтому не удалось разглядеть человека – только темный силуэт на фоне яркого света. Темный силуэт, от которого он не ждал ничего хорошего.
– В Турции, – проговорил холодный голос. – Ты же говоришь, что бывал там.
– Это песня такая, – охотно пояснил Хмырь, – а из песни слова не выкинешь.
– Вот как? – холодно осведомился темный силуэт. – А ты, значит, нигде не бывал, даже в Турции. И уже не побываешь.
– Это почему же?
– Потому что в опасные игры играешь.
– Это мы еще посмотрим! Ты лампу-то убери!
– Лампу убрать можно… пока.
Лампу действительно отвернули в сторону. Глаза Хмыря постепенно привыкли к свету, и он разглядел своего собеседника.
Это был мужчина лет сорока, в хорошем дорогом костюме. Видный мужик, только глаза холодные, как две ледышки. И взгляд пронизывающий, как рентген.
– Ну что, Хмырь, – проговорил он таким же холодным голосом, – будешь говорить?
– О чем?
– О машине. О машине, которую ты взорвал. Остальные твои грешки меня не интересуют. Ну так что – будешь говорить?
– Я лучше спою. – Хмырь ухмыльнулся и снова затянул дурным визгливым голосом: – «В Турции народу много, турок много, русских нет, русских нет, и скажу я вам…»
– Полно там русских, – возразил холодноглазый, – особенно летом. Так что – не будешь говорить? Будешь со мной в игры играть? Только ты имей в виду: я такие игры знаю, какие тебе и не снились! Я тебе, Хмырь, советую даже не пытаться… лучше скажи, кто машину взорвал – и тогда у тебя есть шанс…
– Ты вообще кто такой? – проговорил Хмырь, прищурившись. – Ты ведь не мент. На мента ты не похож!
– Не мент, – кивнул мужчина. – Это ты правильно догадался. А знаешь, какой для тебя из этого следует вывод?
– Какой?
– А такой… – холодноглазый наклонился над Хмырем, пристально уставился на него своими ледышками, – такой, что я могу нарушать любые правила. Например, запросто могу тебя закатать в бетон, и никто тебя не хватится. Потому что ты никто и звать тебя никак. Искать тебя никто не станет – ни менты, ни подельники твои. Так что будет лучше, если ты расскажешь мне все, что знаешь про ту машину. Для тебя же будет намного лучше.
