– А ты… – Круглов приблизился к брату и, опустив руки на худые плечи, посмотрел ему в глаза. – А ты у мамки теперь один остался, понимать должен, матросы-папиросы! Свое уже нарисковал… Беречь обязан ее! Это тебе мой наказ! Понял?
– Понял… – выдавил Колька и шмыгнул носом. – Может, до Гнилухи? Я и место покажу…
– Нет! – кончил разговор Григорий. – Дуй к мамке, скажи – скоро будем! И смотри мне, о разговоре нашем – никому! Понятно?
Завершился этот беспокойный день в избе Кругловых. За столом Марфы Петровны, радостно суетившейся, они засиделись допоздна. Причиной тому стали не только тепло ее дома, и не столько сам стол, с невесть какими угощениями – похлебкой, да картошкой с зеленью, сдобренной припасами из чекистского пайка, – а явившаяся вдруг во всей своей красе Тоська Остапова.
Она вошла неожиданно, едва гости успели разлить припасенной хозяйкой настойки. Мужчины так и застыли с преподнесенными ко рту гранеными стопками… Даже Круглов, еще утром видевшийся с ней, не верил своим глазам – перед ним стояла другая Тоська! Все в ней – от блеска ясных голубых глаз, разрумяненных от ходьбы и смущения щек, до стройной фигуры, стянутой нарядным узкоприталенным жакетом, – все излучало прежде неведомую в ней свежесть, молодость и какую-то неизъяснимую женскую привлекательность…
Круглов опустил стопку и, сглотнув слюну, выдавил:
– Знакомьтесь, красные бойцы, – соседка моя, Таисия Остапова, дочь убитого Федора!
С этих слов все завертелось вокруг гостьи. От внимания, впервые столь откровенно проявляемого со стороны мужчин, Тоська окончательно смутилась, потупила взор и до конца застолья не смела взглянуть на присутствующих, в особенности на тетку Марфу. Лишь по редким, украдкой брошенным взглядам, счастливым искоркам, вспыхивающих в ее глазах при этом, да застывшей на лице улыбке, не спадавшей в течение всего вечера, было видно, что от новых ощущений ей было и стыдно, и любопытно, и неожиданно приятно…
Больше всех расточался любезностями вдруг ставший разговорчивым и не по обыкновению веселым Прокопенко, чем вызвал поначалу недоумение, а затем снисходительную улыбку Круглова. Калюжный же, чем больше расходился комвзвода, становился все мрачней и неразговорчивей. Это тоже не осталось без внимания комэска, который несколько раз многозначительно переглянулся с матерью, кивая то на молоденькую соседку – мол, какова стала! – то на возбужденных ее присутствием мужчин. Закончилось все тем, что расхрабрившийся усач предложил Тоське проводить ее, как только та засобиралась уйти. Неожиданно для всех Тоська возражать не стала – лишь залилась краской и, пряча глаза, отвернулась.
– Ну, Прокопенко, твоя взяла, однако, матросы-папиросы! – рассмеялся Григорий. – Смотри, не потеряй головушку! Но если обидишь – сам тебе башку оторву! Да не забудь людей проверить!
Тоська выскочила за дверь.
В эту ночь, казалось, никто не мог заснуть. Из левой крайней палатки доносился то учащенный, то затихающий шепот Савелия и Семена; в палатке, стоявшей рядом, кряхтел дед Прохор, изредка отзываясь на вопросы неугомонной внучки; в крайней правой – то и дело ворочался и поминутно вздыхал Трофим.
Не спали и в палатке слева от него: Павел вновь и вновь возбужденно пересказывал шепотом увиденное ими на вершине горы, и Даша, прильнув к его груди, слушала и с милой грустью разглядывала в темноте лицо мужа.
Она вдруг стала думать о странных переменах в Павле… Он то становился рассеянным и задумчивым, говорившим невпопад и загадками, то вдруг возбужденно-радостным, как сейчас, видящим все в каком-то исключительно превосходном свете… «Неужели так подействовала история с золотом?» – мысленно спрашивала она себя и чувствовала, как страстность, с которой Павел нашептывал ей об увиденной таинственной горе, начинает вызывать в ней неясное беспокойство… То, что поначалу представлялось безобидным любопытством, вдруг стало казаться чем-то чрезмерным и таящим непредсказуемые поступки… Как сегодня, когда он упрямо, несмотря ни на что, поднялся на гору… И, когда Павел в очередной раз упомянул о высветившейся из мрака вершине, она, сама того не ожидая, тихо возразила:
– А если… это совпадение?
Павел от неожиданности смолк. Он вдруг с сожалением понял, что, кажется, уморил ее. А, может, она действительно сомневается? Но как можно? Какой другой «пояс и меч» можно найти на пустынной вершине? А Дункель видел… Однако то ли видел, что и они? Неужели это действительно случайное совпадение? Обманулись, потому что желали что-то увидеть?
На душе стало муторно. Дашка, кажется, права… Выдали желаемое за действительное… Он осторожно приподнялся, поцеловал ее в губы и, как можно нежнее, прошептал:
– Кажется, я тебя заговорил… Спи, Даш, спокойной ночи!
Но сам уснуть не смог. Он смотрел в брезентовый потолок, которого не видел, но ощущал совсем рядом, почти у лица, и думал о том, о чем неожиданно спросила Даша…
