Пашков смотрел снизу вверх на встречный эскалатор, на женские лица... Он вдруг обнаружил какие холёные, ухоженные лица у многих москвичек. Большинство дам смотрелись явно не от "сохи". Встречались, конечно, и откровенно измождённые, нервные лица, или чрезмерно грубые, как плохим плотником тёсаные, но процентов семьдесят женских лиц, там на эскалаторе, имели нежные овалы с обязательной, хорошо проявленной, придающей трогательную женственность, визуально мягкой складкой под подбородком. Причём эта складка часто не зависела от возраста, её могли иметь как молодые, так и сорокалетние, и совсем пожилые, у чрезмерно полных она становилась вторым подбородком, часто тоже не лишённым притягательности. Разве что у древних старух она из нежной превращалась в дряблую из обвисшей кожи. И ещё он отметил, что многие даже молодые женщины и девушки вовсе не стремятся "засушить" себя, потакая сиюминутной моде на худобу. Видимо где-то на уровне генетической памяти они осознавали, что далеко не всё что "выпирает" у женщины излишки, от которых надо обязательно избавляться, в отличие от тех, кто такой памятью не обладал.
Пашков вспоминал места своей службы, где бывал в командировках... Казахстан, Кавказ, Сибирь, Урал, Поволжье, Среднюю Азию ... На Кавказе многие женщины несли в себе какую-то врождённую многовековую ущербность, не отличаясь ни красотой, ни здоровым видом. В других местах на женской внешности отражались либо неудовлетворительное состоянии экологии, либо плохое, однообразное снабжение продуктами питания. В провинции, к востоку от Москвы вообще ухоженных цветущих женщин на улицах городов, городков, посёлков и деревень встретить можно было довольно редко. На мужчинах всё это: экология, питание, медобслуживание, сортир на улице... во всяком случае на их внешности, не так сказывалось, их старила и губила водка... в большинстве мест очень плохая водка. Впрочем и на Востоке встречались изредка "оазисы", где вырастали просто чудо-розы. Одним из таких оазисов и была Алма-Ата, где Пашков, сам того по молодости лет не осознавая, нашёл свою "розу", которой, увы, не смог обеспечить "оранжерейных" условий жизни.
У Шебаршина возник план выхода на "мировой рынок". Из огромного количества радиотехнических плат, уже очищенных от всех элементов, с помощью дробильной машины получали, так называемый, полиметаллический концентрат. Это была крупнозернистая мука, содержащая десятые доли процента золота, серебра... Ерунда конечно, но концентрата было более четырёх тонн. Шебаршин благодаря своим связям сумел "выйти" с этим концентратом аж на Германию.
- Через Калининград отправляем всю эту труху в Росток, а там уже немцы извлекут из неё всё, до последнего элемента таблицы Менделеева. У них не у наших, у них всё по честному,- взахлёб делился своими планами с Калиной директор.- Одного золота не меньше семи-восьми кило, не считая всего прочего. Валютой, в марках рассчитаются.
"Ты-то может и получишь, а мне-то какой с этого прок?"- думал глядя на вдохновлённого директора Калина. Он уже не сомневался, что даже фантастический рост доходов не сделает Шебаршина щедрее. Единственно чего не мог уразуметь Калина, куда при такой жадности директор девает деньги. От бухгалтерши он знал точно, что тот в месяц имеет до пятидесяти тысяч рублей, то есть более восьми тысяч долларов. При этом Шебаршин не пил, одевался не то чтобы скромно, но как-то безвкусно, шапку носил обыкновенную из норки, дублёнка тоже какая-то аляповатая, "Мерседес" подержанный, купленный то ли за пять то ли за шест тысяч баксов. Загородного дома у него не было, дачей пользовался отцовской, квартира двухкомнатная и не в Центре, а недалеко от офиса, на Нижегородской улице, в самом смоге... Правда дочь у него училась в Германии. Но и тут Шебаршин оплачивал не всё обучение, а часть, остальное доплачивал какоё-то хитрый спонсорский фонд - и здесь сработали обширные связи доставшиеся ему в наследство от отца. Иногда директор был на удивление откровенен с Калиной и как бы хвастал этой своей иногда копеечной экономией. Конечно, он мог тратить деньги на что-нибудь другое, например, дорого одевать и завалить драгоценностями жену. Но Калина в это не верил - уж больно жаден был Шебаршин, жаден буквально во всём, патологически.
Другое дело Ножкин. Куда этот бухает свои тридцать пять тысяч ежемесячного дохода яснее ясного. Он не делал из этого никакой тайны, попутно жалуясь на родителей жены:
- Пропиской попрекают... говорят ты нам по гроб жизни обязан, московская прописка дорого стоит. Да если бы не я, они бы со своими пенсиями давно зубы на полку положили. Я же не только их дочь, но и их кормлю, и как кормлю, все продукты из супермаркета, тесть "Текилу" попивает, тёще если что-то дешевле ста долларов на праздники дарю, такой скандал поднимается. Но самое обидное, берут как должное, и с такими рожами будто великое одолжение делают...
