Постепенно, сложились мусульманские районы, куда полиция уже не осмеливалась соваться.
Французы – настоящие, а не те у которых имя Ахмед или Мохаммед – совершили еще одну огромную ошибку. В 70-х и 80-х, когда подходил к концу великий раскол страны, берущий свое начало еще во времена Великой Французской Революции – общество, для того чтобы не впадать больше в пароксизм взаимной ненависти – приняло для себя толерантность к некоторым… не совсем законным делам как норму. Во Франции, например, полицейские практически не расследуют мелкие кражи – считается, что это кражи по нужде и таким сомнительным образом – поддерживается некое социальное равновесие в обществе, а те, кому нечего есть могут вот так вот «заработать» на жизнь. Считается нормальным, когда жители бедных пригородов по ночам идут в богатые кварталы и там восстанавливают социальную справедливость, поджигая машины. Поджигателей тоже не ищут, за подожженные машины заплатит страховая компания, у нее денег много… в Париже частенько можно видеть такую картину – утро, люди идут на работу, у обочины машина горит, ее никто не тушит и вообще никто внимания на это не обращает. Это тоже нормально.
Вот точно так же французское общество попыталось погасить агрессию молодых мусульман в первом или втором поколении – не нулевой толерантностью, посадками и тюрьмами, а наоборот, терпимостью к некоторым не совсем законным действиям и проявлением доброты. Судя по тому, что сотворил Мохаммед Лауэж-Буэль41, мусульмане доброту не оценили.
Тем не менее, таких как Мохаммед Лауэж-Буэль были единицы, большинство из мусульман вполне вписались. Женщины рожали детей и получали пособия, мужья – работали нелегально и не платили налоги, торговали наркотиками, крышевали проституцию, сидели в тюрьмах, подростки занимались вымогательством, грабили сверстников, дрались. Все были при деле…
В этот день, ничем не примечательный день, такой же, как и все – молодой француз, девятнадцати лет от роду по имени Мухаммед Джибрил – встал еще до рассвета и совершил намаз. Совершив намаз, он начал собираться на работу. Оделся как француз, в джинсы и рубашку, сунул в карман кастет, а за пояс – незарегистрированный пистолет HS хорватского производства. Пистолет он купил на черном рынке, как и автомат Калашникова – но его он дома не хранил.
На мать, которая приготовила ему завтрак, он внимания не обращал – она была женщина, а Мухаммед знал, что женщин не нужно уважать. Отец Мухаммеда сидел в тюрьме за убийство и вымогательство.
Квартиру их семье предоставили бесплатно, по социальной программе – многоквартирный дом был построен в семидесятые, но он считался старым, жить в нем никто не хотел, тем более по соседству с мусульманами. Как только Мухаммед вышел на улицу – почти сразу рядом затормозил БМВ на заниженной подвеске.
Мухаммед сел на переднее сидение
– Чё, как?
– Норм.
Общались они совсем не по-мусульмански, хотя в молельную комнату ходили. Ислам занимал в их жизни странное место… они совершали намазы, но благочестия в их жизни не было, ни грамма. Ислам был тем, что объединяло их, ислам делал их братьями, ислам оправдывал многие их поступки, а те, которые нельзя было оправдать никаким исламом – искупались усердными молитвами. Или еще чем – например, некоторые съездили в Сирию на джихад, Мухаммед в Сирии тоже был.
– Чё на сегодня?
– Прошвырнемся, закят соберем. Сегодня четверг.
Закят – еще одна хорошая вещь в исламе. Это религиозный налог, собираемый на нужды уммы. Если другие рэкетиры приходили и говорили, плати – то они говорили: плати закят, потому что он предписан Кораном. А еще лучше была джизья, это налог, который должны платить не мусульмане, которые живут на мусульманских землях. Хорошо придумано! Приходишь и говоришь – плати закят. Торговец говорит – я не мусульманин. Отлично, тогда плати джизью, она вдвое больше. Иначе сожжем машину, потом магазин…
Часть закята – перечисляли на нужды Исламского государства. Остальное забирали себе.
БМВ остановилась в начале торговой улицы, не богатой, но и не бедной. Водитель машины по имени Али сунулся под сидение и достал большой разводной ключ. Им хорошо витрины с товаром крушить, можно и барыгу по голове ударить. И никакой закон не запрещает носить при себе разводной ключ.
Сидевший на заднем сидении Биляль взял слесарный молоток. Он тоже не запрещался законом к ношению.
– Йо, пацаны. Аллах с нами.
И они вышли из машины.
Лавка в которой это случилось, была седьмой по счету. До того у них почти не было проблем – в пяти заплатили без вопросов, в шестой заплатили после того, как Биляль ударил молотком по пальцу торговца.
