Однако общее представление о командах немецких подводных лодок не соответствует действительности. Безжалостные нацисты, возможно, и были среди экипажей, но представляли собой незначительное меньшинство. Моряков побуждала к действию главным образом гордость за имперский германский флот. Безусловно, наблюдались акты жестокости со стороны отдельных командиров подводных лодок, но были также и проявления гуманности и сострадания. Что не вызывает сомнения, так это огромное личное мужество и дух самопожертвования, присущий германским подводникам. Следует помнить, что из 40 000 немецких моряков, служивших на подводных лодках, погибло 30 000 – самые ужасные потери за всю историю военных действий на море. В то время как действия этих людей нельзя оправдать, их самих нельзя осуждать. Они были безжалостны, как этого требовал характер их деятельности, но в то же время беспримерно храбры.
Таковы условия, при которых приходилось жить и умирать морякам британского торгового флота; таковы были их враги, которые неуклонно стремились уничтожить их. Учитывая состояние здоровья, условия жизни, а также необычайно высокое «внимание» со стороны противника, шансов на выживание у «купцов» почти не было. Это была классическая проигрышная ситуация. При таких обстоятельствах поражал ставший обыденным факт: люди, спасшиеся в ходе нескольких торпедных атак, когда судно сразу же шло на дно, по возвращении в Англию тут же начинали искать другое судно и отправлялись в море. По сути, эти люди не являлись бойцами, но своей выносливостью, упорством и решительностью (они наверняка рассмеялись бы, если б мы воспользовались словами «доблесть» и «мужество») они не уступали тем, кто охотился за ними и стремился их погубить.
Бесшумно и неэффектно, без всякого предупреждения, как будто вмешалась некая внезапно проявившая себя сила, за час до рассвета погасли огни на «Сан-Андреасе». Такие отключения электричества, хотя и крайне редко, все же случались и не вызывали особой тревоги. На мостике остались незатронутыми только освещение компаса и карты с проложенным курсом и основная телефонная связь с машинным отделением: они работали на низком напряжении и поэтому для них имелся отдельный электрогенератор. Верхний свет зависел от главного генератора, но это не имело значения, поскольку свет был отключен: мостик – любой мостик – по ночам погружался в темноту. Единственным предметом на мостике, которому не повезло, был экран Кента – вращающийся с большой скоростью стеклянный диск, обеспечивающий рулевому хорошую видимость при любых погодных условиях. Но третий помощник капитана Бейтсман, стоявший на вахте, был спокоен: насколько ему было известно, на сотни миль вокруг не было ни суши, ни кораблей, за исключением фрегата «Эндовер», корабля его величества. Бейтсман понятия не имел, где находится фрегат, но это было не важно: на фрегате всегда знали, где находится Бейтсман, поскольку этот корабль был оснащен очень чувствительным радаром.
В операционной и послеоперационной палатах все текло как обычно. Хотя окружающее море и небо были еще темны, как в полночь, утро давно наступило. В высоких широтах и в это время года дневной свет (или то, что им называлось) появлялся не ранее десяти часов утра. В этих двух основных помещениях, наиболее важных на госпитальном судне, каковым был «Сан-Андреас», в случае отказа главного электрогенератора свет автоматически подавался от электрических батарей. Во всех остальных помещениях судна аварийное освещение осуществлялось с помощью развешиваемых вручную никель-кадмиевых ламп, которые зажигались поворотом их основания и обеспечивали необходимый минимум освещения.
Тревогу вызывало другое – полное отсутствие света на верхней палубе. Корпус «Сан-Андреаса» был выкрашен в белый цвет, точнее, он был когда-то белым, но под воздействием времени, мокрого снега, града и льдинок, приносимых арктическими ветрами, стал грязновато-серым. Вокруг всего корпуса шла широкая зеленая полоса. Огромные красные кресты были нарисованы на обоих бортах судна, а также на носовой и кормовой палубах. Ночью эти красные кресты освещались мощными прожекторами, а ночь в это время года царила двадцать часов в сутки.
