– Последние два месяца твой отец был не очень общителен. Его можно понять. Я не считал себя вправе приставать к нему с расспросами. С тех пор как твоя мама выехала из вашей марсельской квартиры три месяца назад, от нее так ничего и нет – никаких сообщений, звонков, писем?
– Ничего, абсолютно ничего. – Будь она из тех, кто заламывает пальцы, сейчас для этого был бы самый подходящий момент. – Ведь раньше, если она не с нами, она звонила каждый день, минимум раз в неделю писала, а сейчас…
– Отец испробовал все средства?
– Ведь папа – миллионер. Неужели ты думаешь, что он не испробовал все?
– Да, конечно. Итак, у тебя душа не на месте. Чем я могу помочь?
Мэри легонько побарабанила пальцами по столу. Глаза наполнились слезами. Она сказала:
– Сделай так, чтобы вторая причина его беспокойства отпала сама собой.
– Ты имеешь в виду меня?
Мэри кивнула.
В эту самую минуту Макалпин проводил активное расследование, связанное с пятой причиной его беспокойства. Вместе с Даннетом он стоял перед гостиничной дверью и всовывал ключ в замочную скважину. Даннет, мучимый дурными предчувствиями, огляделся по сторонам и сказал:
– Боюсь, дежурная не поверила ни одному твоему слову.
– Какая разница? – Макалпин отомкнул замок. – Ведь ключ от номера Джонни у меня, так?
– А если бы его у тебя не было?
– Высадил бы эту дверь к чертовой матери. Слава богу, не впервой.
Они вошли в комнату, закрыли и заперли за собой дверь. Молча, методично они начали обыскивать номер Харлоу, заглядывая в самые невероятные места, – впрочем, в гостиничном номере не так уж много мест, где можно что-то спрятать, даже человеку с богатой фантазией. Поиски заняли три минуты и принесли довольно пугающий результат. Ошарашенные мужчины безмолвно взирали на трофеи, разложенные на кровати Харлоу, – четыре непочатые бутылки виски и одна наполовину опустошенная. Они переглянулись, и Даннет обобщил их чувства кратчайшей репликой:
– Вот это да!
Макалпин кивнул. У него словно язык отнялся, хотя такое случалось с ним очень редко. Но Даннет и без того прекрасно понял, какая неприятная дилемма стоит перед Макалпином, понял и сочувствовал ему. Ведь Макалпин уже решил, что предоставит Харлоу последний шанс, и вот перед ним лежали улики, вполне достаточные для того, чтобы немедленно отстранить Харлоу от выступлений и вывести из команды.
– Что будем делать? – спросил Даннет.
– Заберем это чертово зелье с собой, вот что. – Глаза Макалпина потускнели, низкий голос звучал с натужной хрипотцой.
– Так он же заметит. Причем сразу. Придет и первым делом потянется за ближайшей бутылкой, это ясно как божий день.
– Пусть замечает, пусть тянется – кому какое дело? Что он будет делать дальше? Не кинется же к портье с воплями: «Я Джонни Харлоу, у меня из номера только что украли пять бутылок виски!»? Будет молчать как миленький.
– Ну будет. Но бутылки ведь исчезли. Что он об этом подумает?
– Пусть думает что хочет, забулдыга несчастный. И потом, почему он должен подозревать нас? Будь это наших рук дело, ему бы не поздоровилось, едва он переступил бы порог гостиницы. Но ничего такого не случится. Мы все сохраним в тайне – до поры до времени. Может, в номер под видом сотрудника гостиницы забрался вор. Кстати, вполне возможно, что среди персонала гостиницы нечистые на руку уже встречались.
– Значит, наша пташечка петь не будет?
– Не будет. Пташечка! Черт бы его драл!
– Слишком поздно, милая Мэри, – сказал Харлоу. – Джонни Харлоу как гонщик кончился. Он катится по наклонной плоскости. Любой тебе скажет.
– Ты же знаешь, я не про это. Я про то, что ты пристрастился к выпивке.
– К выпивке? – Лицо Харлоу было, как обычно, непроницаемым. – Кто это сказал?
– Все говорят.
– Брехня.
Кажется, трудно было придумать лучшую реплику, чтобы закончить разговор. По щеке Мэри покатилась слеза, капля сорвалась на ее часы, но Харлоу, если и заметил, не подал виду. Наконец Мэри вздохнула и выдавила из себя:
– Все, больше не могу. Зря я затеяла этот разговор. А на прием к мэру ты сегодня идешь, Джонни?
– Нет.
– Я думала, ты захочешь меня пригласить. Пойдем, а?
– Сделать из тебя мученицу? Ни за что.
– А сам почему не хочешь? Все другие гонщики там будут.
– Я – не другие. Я Джонни Харлоу. Пария, изгнанник. Человек я чувствительный, ранимый, и мне неприятно, когда меня все сторонятся.
Мэри положила руки на его кисть:
– Тебя не сторонюсь я, Джонни. И не буду сторониться никогда, сам знаешь.
– Знаю. – Харлоу говорил без горечи, без иронии. – Я сделал тебя на всю жизнь калекой, и ты не будешь меня сторониться никогда. Держись от меня подальше, малышка Мэри. Я натуральный яд.
– Некоторые яды мне даже очень нравятся.
Харлоу сжал ее руку и поднялся:
– Идем. Тебе надо переодеться для приема. Я провожу тебя до гостиницы.
