– Ох, горюшко, – проговорил однажды Николаша, выходя из пещерки, – холод до костей пробирает. – И поспешил вернуться к горящему костерку.
Малаша, скорчившись, сидела в уголке. С утра она была странно молчалива и вроде как испуганна.
– Началось, кажется, – процедила Малаша сквозь стиснутые зубы.
– Ох, Малашка, – переполошился Николаша, – что делать-то, подскажи. Очень больно?
– Очень, миленький, но я потерплю. Ты иди за старицей, она поможет.
– Как я тебя одну оставлю? Лес большой, вдруг заблужусь. Эх, глупая ты, Малашка, говорил же тебе: пойдем к людям.
– Ты слушай меня, Николенька, тогда не заблудишься. Иди прямо до орешника, от него возьмешь влево, там до кривой сосны недалеко. От сосны ступай к осиннику, в нем старицу отыщешь. Поторапливайся, Николаша.
Николаша сделал, как наказала ему жена, и вскоре вышел к лесной хижине, едва видной над землей. Он отворил дверцу и, согнувшись в три погибели, заглянул внутрь. Теплым духом истопленной печи пахнуло на него. В землянке было чистенько и уютно. В углу образа освещала лампада, топчан застелен пестрым одеялом, в крохотной печурке горели березовые дрова, да что-то булькало в чугунке.
– Заходи, милый друг, чего нос суешь, – сказала хозяйка, мешавшая большой ложкой варево.
Николаша с любопытством рассматривал старицу Минадору. Была она и впрямь, как Малаша говорила, светлая, чистенькая, голова повязана беленьким платочком. Глаза лучистые, внимательные, так и смотрят в душу, ничего от них не утаишь. Минадора отложила ложку, взяла с топчана узелок.
– Проходи пока к огоньку, погрейся, – предложила она. – Видишь, какую я себе хатенку сложила, и все сама. Никто не помогал. Как ласточка-касаточка трудилась, гнездышко себе строила. Камни с речки на спине таскала, глиной их обмазала, печечку смастерила. Без дела на пригорочке не лежала, травинку не кусала, на жару не жаловалась, от оводов и мух надоедливых не отмахивалась. Зато есть у меня свое жилище, пусть маленькое, да теплое. И от ветра защищает, и от дождя укрыться можно, и зимой не замерзну.
«Никак Малашка на меня нажаловалась», – подумал Николаша, но вслух ничего не сказал. Старица, пристально взглянув на него, прищурилась:
– Ретивое у тебя сердце, в узде его не удержишь. Добрая у тебя душа, но впустил в себя зло, вот и ест оно тебя изнутри, как ржа железо. Придет время – остынет головушка, тогда и поймешь, миленький, что держал в руках слиток золота, да потерял.
Николаша даже на руки себе глянул, так убедительно говорила старушка, но, конечно же, никакого слитка не увидел.
– Пойдем скорей, – сказал он, – а то сынок без нас родится.
Старица наклонилась, взяла березовое полено, лежавшее у печки, бросила его на пол.
– Катись, катись, сыночек, – запричитала она, – не ушибись только.
«Старуха-то не в себе, – решил Николаша, – такая же блажная, как моя жена».
Подняла Минадора на Николашу мудрые глаза, вздохнула:
– Пошли, пора уже.
После тепла хатки ветер показался еще студеней. А старице будто и не холодно, идет себе и не ежится, даже щеки от быстрой ходьбы раскраснелись.
Из пещерки не доносилось ни звука – их встретила могильная тишина.
– Не померла ли жена моя? – испугался Николаша.
Минадора отбросила плетеную дверь и даже руками всплеснула, так она рассердилась. Малаша, посиневшая от холода, лежала на каменном полу, костерок погас, только угли слабо тлели.
– Ты что же хворосту не натаскал, огонь не поддержал? – накинулась старушка на Николашу. – Давай-ка за работу, да побыстрей.
Со старицей Николаша опасался спорить – так строго она говорила. Он скоро вернулся с охапкой хвороста, раздул огонь, подложил в него веточек, и тепло наполнило тесную пещерку. Малаша застонала.
– Тяжко тебе, болезная, – ласково проговорила старица, – потерпи, потерпи маленько. Зато знаешь какой сынок у тебя родится – красавец, умница, в старости помощник будет.
– Может, дочка, – слабо улыбнулась Малаша.
– Что ты, милая, сынок у тебя, – ободрила ее старица.
Чтобы роды прошли легче, она расплела косу Малаши. Потом поставила чугунок с водой на огонь и, достав из узелка кусок холста, расстелила его на коленях.
Николаша выскочил из пещерки, сел на берегу реки. Он смотрел на серую воду и не чувствовал холодного ветра. Но вдруг неповоротливые облака в небе разошлись, обнажив кусочек синего неба, солнце направило яркий луч на землю. Осенний день сразу стал радостным, послышался плач, и плакала не Малашка. Голосочек был тоненький, слабый.
– Поздравляю тебя, любезный, с первенцем.
Из пещерки вышла Минадора и протянула Николаше что-то завернутое в старую рубаху. Он поднялся и нерешительно смотрел на старуху.
– Держи сыночка.
Николаша принял на руки туго спеленатое существо, глянул на личико новорожденного.
– Нос у него, не рыло, не переживай, – сказала старушка. – О жене лучше позаботься, худо ей. Я вам полотна оставила, малышу на пеленки, да хлебушка принесла, пусть Малашенька силы подкрепит. Эх, Коля, – старица заглянула в глаза Николаше, – ты б приласкал ее, слово доброе сказал. Ты ведь муж ей.
– Обманом женили, – ответил Николаша.