– Вот оно что, – вздохнула старушка. – Не пробиться к твоему сердцу. Ты прощай, мил человек, не увидимся мы с тобой больше, и помочь тебе я не в силах. Выбрал ты путь-дорожку не прямую, извилистую, но и она приведет тебя куда надо, правда не скоро.
Сказала так старица и вдруг запищала высоким, не своим голоском:
– Темно, темно, не видят глазоньки, подайте, люди добрые! – И добавила грубо, неласково: – Грызите его, собаки, хватайте, рвите.
Николаша онемел от неожиданности. «Точно не в себе, совсем старуха из ума выжила», – подумал он.
Минадора глянула на Николашу пронзительными светлыми глазами, опустила голову и побрела восвояси. Николаша держал сына на руках, и странное, незнакомое чувство наполняло его сердце. В груди стало горячо, глаза защипало. Теперь в его жизни был родной, нежно любимый человек, посапывавший крохотным курносым носиком. Беззащитная кровиночка ненаглядная. Николаша заглянул в пещерку.
– Малашк, пойдем к людям, сыночка спасать нужно, погибнет он здесь.
– А с людьми я погибну. – Малаша тяжело дышала. – Они для меня хуже зверей диких, разорвут, камнями закидают, и ты, муж милый, не заступишься. В деревню назад хода нет, она, наверное, дотла сгорела. Да и не в чем мне идти, осталась одна исподняя рубаха, платье я до дыр износила, нельзя на люди в нем показываться. Никто на белом свете нас не примет. И теперь я понимаю, что та нищенка чувствовала, которой мои родители куска хлеба пожалели. Да мне все равно легче, чем ей. Не одна ведь я на белом свете, рядом ты – муж мой любимый. Не пропадем мы все вместе. – Малаша взяла сыночка на руки, прижала его к себе.
– Ума ты либо лишилась! – крикнул Николаша. – Оставаться здесь вздумала!
– Купил бы, как я тогда просила, ниток на платки, глядишь, сейчас и топор бы у нас был, а с ним быстро шалашик какой выстроили, перезимо-вали бы.
– Опять попрекаешь! Ты бы в ноги мне кланялась, что тебя терплю. Спасибо хоть сына родила, а не свинью.
Николаша понимал, что не прав, что нужно найти добрые слова для Малашки, приободрить ее, но в груди клокотала злоба, и он не мог с ней совладать, так и рвалась она бранными словами наружу.
– Вот мое решительное слово: сам уйду и ребенка заберу. Найду место, где нас приютят, молочком отпоят. Не бойся, я сыночка своего в беде не оставлю. Со мной ему всяко лучше будет, чем здесь оставаться.
– Ступай, муж мой милый, удерживать тебя не стану, силком в сердце не влезешь. Дай я только ребеночка в полотно заверну, что старица принесла, чтобы не замерз он в дальней дороге, да прощусь с дитем.
Николаша вышел из пещерки, а у самого кошки на сердце скребут: легко разве у матери ребенка отбирать? Тяжко на душе, муторно… И сейчас он запоздало корил себя, что не соорудил за лето такую же уютную и теплую землянку, как у старицы.
– Держи, Николаша. – Маланья, шатаясь, вышла из пещерки и протянула мужу сверток. – Прощай, мой свет, свидимся в этом мире – хорошо, нет – стало быть, судьба такая.
– А по мне, век тебя не знать! – крикнул в сердцах Николаша, схватил спеленатого сына и побежал прочь.
– Ты сыночку личико не открывай, – прокричала ему вслед Малашка, – не тревожь спящего.
Он даже не обернулся.
Серые сумерки опускались на лес, посыпалась снежная крупа. Морозец крепчал, руки коченели от холода, стыло дыхание.
– Держись, сыночек, – приговаривал Николаша, крепче прижимая к себе ребенка, – сейчас выйдем на дорогу.
Но куда бы он ни поворачивал, не было выхода из леса: деревья стояли частоколом, растопыривали кривые узловатые ветки. Страшно ему стало, закружил он по лесу, как чумной. Смеркалось быстро, и все враждебней, неприветливей становился лес. Завевала метель, ветер свистел. Николаша уже и рад бы вернуться назад, но не находил дороги. Там, в пещерке, хотя бы горел костерок, можно было погреться. Орехи, Малашкой насушенные, погрызтьможно, да и грибная похлебка всегда наготове. И самое главное – душа живая, Маланья, пусть со свиным рылом, но своя, родная, близкая. Сколько любви, заботы, нежности видел от нее Николаша. И вдруг понял он, что бросил свою жену, Богом ему данную, на произвол судьбы, и содрогнулся от содеянного. Когда друг за дружку они держались, все легче было, а теперь… Страшно одному, горько. Сильно забилось сердце Николаши, а ребеночек не подавал голоса.
– Жив ты, сынок? – спросил Николаша и хотел отбросить пеленку с личика, но вдруг совсем рядом услышал волчий вой и в ужасе бросился бежать, споткнулся о кривой древесный корень, упал и выронил сверток из рук.
– Ох, сыночек, ушиб я тебя! – воскликнул Николаша встревоженно. – Да не до смерти ли? Ты и не заплакал.
Николаша подхватил ребенка, отбросил с его личика край пеленки и увидел деревяшку.
– А-а-а! – закричал он. – Обманула, проклятая, сына себе оставила, полено вместо него положила!
Между деревьями засветились голубые огоньки, и волчий вой повторился где-то совсем близко. Темные кусты шевелились, как живые, и показалось Николаше, что слышит он голоса:
– Бросил сына, жену сгубил, иди на корм волкам.