Парень словно обезумел, кинулся бежать, упал, кубарем под горку скатился, об острые камни кожу ободрал и рубаху с портами, те самые, что на базаре в городе купил, порвал. Еле-еле встал Николаша, а в лесу уже совсем темно, не увидел он отвесной кручи, сделал шаг и без дыхания упал прямо на краю проезжей дороги.
Некому было подкинуть хворосту в огонь, и он погас, даже угольков не осталось, чтобы разжечь снова. Плетеная дверь не защищала от ветра, снежная крупа залетала внутрь. Малаша сгорбилась, прижимая к холодной груди младенца.
– Думал муж: отдам я ему тебя, детонька моя ненаглядная. Куда бы понес он тебя, сыночек? Сам не знает, в какую сторону податься, где голову приклонить. Давно он с людьми не жил, позабыл, видать, какие они злобные. А без тебя, кровинушка моя, почернело бы от боли материнское сердце. Эх, было нас двое, и осталось двое.
Малашино бормотание перемежалось горячими молитвами, скоро уже и слов нельзя было разобрать – непослушные замерзшие губы еле шевелились. Снег заметал подол исподней рубашки, а Малаше стало вдруг жарко.
– Будто лето наступило, – рассмеялась она, – солнышко голову припекает. Что это, отчего снег теплый?
Ветер перебирал и гладил распущенные косы, дул на обнаженные руки и ноги.
– А верно, умираю я! – воскликнула Малаша. – Так хорошо и спокойно мне никогда не было. Никто не клянет, не ругает, свиным рылом не обзывает, ребеночек у груди посапывает, маленький, родненький. Увидеть бы еще раз солнышко, полюбоваться на него, да не переживем мы холодной ночи. Сейчас закроем, сынок, глазки и уснем навеки…
Но младенец громко закричал.
– Что ты, маленький, – всполошилась Малаша, – есть захотел? Сейчас покормлю тебя, молочка-то у меня маленько есть. Давай-ка я тебе колыбельную спою. Ай-люли, ай-люли, приплывали корабли, корабли точеные, мачты золоченые.
Малаша, закрыв глаза, укачивала на руках сына.
– Вот ты где! – послышалось вдруг.
Плетеная дверка отодвинулась в сторону, и в пещеру заглянула незнакомая старушка, укутанная в большую шаль. Она ласково улыбалась:
– Думала, не найду тебя. Хорошо, сынок твой голос подал, а потом и ты песенку запела. Ну, поднимайся, милая, спешить надо. Ночь скоро наступит, а то дороги назад не отыщем.
– Ты кто, бабушка, и как здесь оказалась? Откуда взялась?
– Откудова? Из деревни Оттудова! Слыхала про такую? У нас не пашут, не сеют, а муку мелют, живем не тужим, лишь бы не было хуже. Да что ж ты сидишь, родненькая, и минуточки лишней у нас нет, до дома-то далече.
– До какого дома, бабушка?
– До моего. Ты теперь со мной жить будешь. Мне матушка Минадора велела тебя взять. Я сегодня к ней пришла совета просить, а она и говорит: «Хочешь от напасти избавиться – забери к себе молодую женщину с ребенком». Я живу одна, родных никого, думаю: а чего не взять? На старости лет все веселее. Да и тяжело мне, старой, по дому управляться. Иной раз неохота печку истопить, козочку подоить, немочь нападает. Вылезай из своей темницы, милая, выходи на белый свет.
– Сейчас, бабушка, только образок в лукошко положу, он у меня в уголке стоит.
– Собирай, собирай вещички, всякая тряпица в дело пойдет, мы, чай, не богатеи. Что это у тебя? Чугунок? Бери и его.
– Вот кормилицы мои – спицы, мне их странница подарила.
– Тоже пригодятся.
Малаша, шатаясь, вышла из пещерки.
– Ой, на тебе и платья нет, одна рубаха, а лапти-то совсем износились, замерзнешь до смерти, пока дойдем.
– Не холодно мне, бабушка, дотронься до руки – чуешь, какая горячая?
– Да у тебя жар! – воскликнула старушка. – Ты уж, доченька, соберись с силами – путь у нас неблизкий. Накинь платок мой теплый на плечи – он тебя мигом согреет, хлебушка пожуй горбушку, я в дорогу брала, да не съела. Ребеночка я в своей корзинке понесу. Что к себе прижимаешь? Не бойся, не отниму. Я наказ матушки Минадоры не нарушу. Ее все почитают. Идем, нужно до темноты успеть. Я и днем едва вижу, а ночью и вовсе дороги не найду.
Старушка подхватила младенца и бодро зашагала, опираясь на суковатую палку. Малаша взяла свое лукошко с нехитрым скарбом. Хотя хлеб придал силы, она еле-еле передвигала ноги, едва не падая от усталости.
– Сейчас на большак выйдем, полегче идти станет, – сказала старуха, – а там и до дома недалеко. Ты, милая, поосторожней, здесь спуск крутой, оступишься – все кости переломаешь.
– Ой, бабушка, стонет кто-то! – воскликнула Малаша, когда они вышли на проезжую дорогу.
Старуха прислушалась. Было тихо.
– Показалось тебе, ветер воет. Он иной раз, как человек, плачет и жалуется. Нечего стоять, милая, и так до ночи не поспеем.
Маланья послушалась старуху и зашагала по дороге, удаляясь от места, где без чувств лежал Николаша.
Стемнело. Путь был долог, и Малаша совсем выбилась из сил, лукошко казалось ей очень тяжелым. Старуха же, напротив, двигалась быстро, хоть и несла младенца.
– Деточка, пригорок видишь?
Малаша присмотрелась. Действительно, в темноте на пригорке приветливо светились окошки домов.
– Добрались, стало быть. Избушка моя – самая крайняя.