– Реветь собрался, богатырь? – усмехнулся Николаша. – Слыхал поговорку, что слезами горю не поможешь? Сейчас зайдем в первую избу, спросим, как до твоей деревни добираться. Как она называется?
– Оладушкино. Мамка, бывало, оладушки печет, а сама приговаривает: «Запомни, сынок, деревенька наша называется Оладушкино».
Но путников ждало разочарование. В первой же избе им сказали, что про Оладушкино здесь и слыхом не слыхали. А на просьбу проголодавшихся людей дать им хоть что-нибудь перекусить хозяйка ответила, что обед давно съеден, а вечерять она еще не готовила, и налила в ковшик лишь колодезной водицы. Напившись, Николаша с Митей вышли из негостеприимного дома.
– Есть охота, – проговорил мальчик, – с утра маковой росинки во рту не было. Хоть бы картошечки пожевать или хлебушка кусочек.
– Эх, были бы на мне пиджак с сапогами, обменяли бы сейчас на кусок хлеба. Но ничего, есть еще рубаха нарядная, с поясом шелковым, штаны вот только поистрепал, пока на коленях по лесу елозил.
– Ты что, дяденька, а сам-то как без рубахи останешься?
– Мне другую дадут, похуже.
На улице не было ни души, крестьяне еще не вернулись с поля.
У крайней избы, почти по самую крышу скрытой в зарослях крапивы и бурьяна, Митя увидел старуху. Она сидела на завалинке, опираясь дрожащей рукой на клюку. Седые пряди выбивались из-под криво завязанного платка. Лицо старухи было в таких глубоких морщинах, будто их кто специально вы`резал острым ножом. Старуха трясла головой и что-то бормотала. Митя подвел к ней Николашу.
– Бабушка, – жалобно попросил он, – дай нам хлебушка. Мы заблудились, дороги не найдем.
– Куда шли-то? – спросила старуха.
– В Оладушкино. Здесь недалеко деревенька.
Старуха молчала, пустым взглядом уставившись перед собой.
Митя нерешительно переминался с ноги на ногу.
– Бабушка, – повторил он, – купи у дяди рубаху с портами, совсем новенькие.
– А он голяком дальше отправится?
– Нет, бабушка, если есть у тебя старая одежда, дай взамен, и хлебушка в придачу. Есть очень хочется, ноги не идут.
Мальчик захныкал.
– Ладно. – Старуха кряхтя поднялась, всем телом наваливаясь на клюку.
– Кто тебя так согнул, бабушка? – удивленно воскликнул мальчик, увидев, что спина старухи совершенно не разгибается.
– Годы, годы, деточка. Они кого хочешь скрючат. Пойдем в избу. А ты чего, малец, своего отца за руку тянешь?
– Слепой он, – ответил Митя.
– А-а-а, – протянула старуха, и мальчику показалось, что ее бесцветные губы растянулись в ухмылке. – Ты пригнись, – посоветовала старуха Николаше, – дверь у меня низкая, башку в лепешку расшибешь.
Внутри было чисто, рушники, расшитые цветами и птицами, висели на стене, лежанка застлана пестрым одеялом.
– Садитесь, что ли, – проскрипела старуха.
Николаша, пошарив рукой, осторожно опустился на лавку. Митя пристроился рядом.
– Кашу сегодня варила. – Старуха вытянула ухватом чугунок из печи, поставила его на стол. Брякнула выщербленные стертые ложки, нарезала хлеб, налила в кружку квас.
– Ешьте.
Подперев морщинистое лицо рукой, старуха смотрела, как едят ее гости. Митя едва не давился, с жадностью глотая куски плохо выпеченной ковриги, Николаша медленно подносил ложку ко рту.
– Отварчик у меня хороший есть, – сказала старуха, – попей.
Она сунула Николаше в руки ковшик, проследила, чтобы он сделал несколько глотков, и повернулась к Мите:
– Звать тебя как?
– Митя.
– Ешь. Кто хорошо ест, тот хорошо работает.
– Какие из нас работники, – подал голос Николаша. – Митя мал, а у меня глаз нет.
– Это не беда, что глаз нет, зато силы в избытке. А у меня глаза зоркие, а силенок совсем не осталось. Стол качается, лавка рассохлась, помочь некому. Вы вот что, гости дорогие, оставайтесь у меня ночевать. Уже смеркается, да и устали вы. Завтра спозаранку тронетесь, я покажу, как поскорей до Оладушкина добраться.
Старуха усмехнулась.
– Верно, – согласился Николаша, – много верст мы сегодня отмерили, ноги уже не слушаются.
– Дядь Коль, – заныл мальчик, теребя Николашу за край рубахи, – пора нам, мамка моя волноваться будет.
– Весь я как мочало, – вяло отмахнулся Николаша, – ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. Прилягу на лавку, отдохну, утром пойдем, Митенька.
– Ложись, – оживилась старуха, – а утром я тебе свеженького отварчику приготовлю, сил он прибавляет. – Старуха хихикнула в кулак.
– Дядь Коль, – Митя прижался губами к уху Николаши.
– Чего тебе, сынок?
– Не нравится мне здесь, боязно отчего-то. Пойдем, солнце еще не садилось, кто в такую рань спать укладывается? Когда мы пришли, старуха едва не помирала, а сейчас повеселела, разве что не приплясывает.
– Не могу, – сонно ответил Николаша, – глаза слипаются, ноги будто колоды тяжелые, двинуть ими не могу.
Николаша не успел договорить, как его голова со стуком упала на лавку.
– Иди ко мне, мальчик, – ласково произнесла старуха и длинными цепкими пальцами ухватила Митю за рукав.
Сквозь сон Николаша услышал, как поют петухи, приподнялся и сел.
– Митя, – позвал он.
– Удрал пацаненок, – бодрым голосом ответила старуха. – Ночью слышу, дверь скрипнула. Бросил он тебя.
– Не может быть, – не поверил Николаша.