Что произошло тогда, он не понял. Услышал только, как дверь распахнулась наотмашь и тут же захлопнулась, сработала пружина. Сразу же погас свет. Лампочка лопнула с противным звуком, как будто взорвалась изнутри. Стало темно, хоть глаз выколи. Ильдар сидел, прижавшись спиной к стене, и его трясло. А перед ним, в кромешной тьме, что-то происходило. Кто-то пихался, боролся. Слышались глухие удары. Потом зашоркало. По ступеням, мимо него. Он заметил, как кто-то рванулся к двери. Она снова хлопнула, а снизу дернулся кто-то еще.
– Стой, сука, не уйдешь! Едрить-колотить! Мешок, Серый! Сюда ее! Сбежать думала! Держи! Я первый! Руки! Первый я!
Он не видел ничего. В полной мгле что-то пыхтело, рычало, скулило и ворочалось.
– В очередь, с-сукино вымя! – прорычал Белый и глухо загукал.
Голос его уже не был голосом человека. Он выл, скулил и рычал, как зверь. Он дергался. Что он делал? Ильдар ничего не понимал.
Потом он отвалился. Или нет, это Серый его вытолкал – Ильдар не заметил. Ему казалось, что он то и дело теряет сознание. С ним потом, несколько лет спустя, случилось такое на первом тренировочном полете: картинка включалась в глазах вспышками, по мере того как сердце проталкивало кровь к голове. А в тот раз это было впервые. Вот он видит серую лысину – потом темнота, а вот – уже Серый пыхтит и пыжится. Опять темнота. Что-то падает, Серый пытается поднять, подтянуть на себя, ему явно неудобно, предмет перед ним неповоротливый, Серый сам падает на колени. Снова темнота. Опять Серый, он все еще судорожно бьется, как животное, как кобель. И опять темнота. Этот ритм. Этот стон. Эта невыносимая тяжесть во всем теле. Особенно отяжелел член, его тянет и давит, разрывает изнутри. Нет же, нет! Но ничего ведь нельзя сделать. Он ничего не может сделать! Нет!
Снова вспышка – Белый в стороне, на коробках, сыто матерится.
– Да не возись, Серый, кончай давай. Мальцу оставь. Рыжий, хочешь? Хочешь ведь, вижу. Телку-то ты нашел. У тебя на нее всегда стоял. Давай, не мнись. Имеешь право.
Тьма пульсирует, тьма рычит, и внутри него уже все пульсирует и рвется, рвется наружу. Нет, он не может, нет, нельзя!
Снова вспышка – и вот он видит, что Серого тоже нет. Перед ним – разверстая алая темнота. Он не понимает, что это и почему его туда так тянет. Ему страшно. Страх заполоняет грудь, страх тянет живот. Страха нет только в члене. Он держит его в руках. Он сам не понял, как сделал это. И кто-то толкает в спину.
– Давай, Рыжий, не томи, не целка.
Алая тьма приближается, наползает. Он чует ее запах. От него кружится голова. Он тянется к ней, берется за бедра руками. Она дергается от его рук – и тут же смиряется. Он чувствует ее страх, ее боль. А потом ему становится ее жалко. Нестерпимо, до судорог жалко. Жалость накрывает его с головой, а он входит во тьму, врывается в нее, и чувствует слезы на щеках, и ревет, и скулит. И растворяется в ней.
Он чувствует только слезы.
– Ты как вообще живешь-то? – спрашивает снова Белый, хлебая свой чифирь. – Ну, в смысле, работа, деньги, семья? Все нормально? Это хорошо. – Ильдар пытается понять: он что, разве кивал? Нет, не кивал. Но Белому и не надо. – С этим делом тоже нормалек? Ты мужик же еще не старый. Тебе лет-то сколько? Мне ведь шисят четыре, прикинь. Седьмой десяток. И не думал, что доживу. А так, по жизни, нормально все? В смысле, ничего не гложет? Совесть там. А?
Ильдар держит лицо так, что мышцы сводит. Зубы сжаты. Кулаки тоже. Уйти отсюда, на хрен вообще притащился? Встать сейчас и уйти.
– А меня тоже не гложет. Я жил как жил. Свое брал. Кто не берет? Все берут, кто что может. И я брал. Что мог. До чего мог дотянуться. Это нормально, я считаю.
– Ты сейчас серьезно? – Ильдар не выдерживает.
Хочет еще что-то сказать, но осекается: Валерик хитро щурит на него глаз. Заросшая, ощетинившаяся морда – как у старого, седого волка. Такой же тяжелый, испытующий взгляд. Кожа у него сухая и пятнами. Глаза маленькие, в белках – красные прожилки. И правда, что ли, он альбинос?
– Просек, значит. – Белый осклабился, показал щербатый рот. – Я так и знал, что ты все усечешь. Ты парень умный. Что, скажи, тебе-то херово живется? С грехом-то, а? Или для тебя это как – грех, не грех? Погоди, ты же мусульманин? Ильдар Гиматдинов – мусульманин, да? Как у вас там, у мусульман, втроем бабу трахнуть – это грех или нет?
Ухмыляется. Ильдар молчит. Но почему-то не уходит. Все мышцы одеревенели. Что ты хочешь? Что ты водишь и чего добиваешься? Говори, говнюк!
И Белый продолжает:
