Раздевшись, он идет к единственной двери в глубине сада – стеклянной, матовой. За ней начинается обычная больница. Неживой запах дезинфекции, мытого грязной тряпкой пола и болезней. Сестринский пункт прямо у входа. Но и тут никто не спрашивает документов, не докапывается, зачем он идет. Он бы и не против, чтобы к нему докопались, спросили, остановили. Хотя бы маску попросили надеть. Но докапываться некому, на пункте никого нет. Светится монитор компьютера, горят какие-то лампочки на стенке за столом. Стрелки информации указывают, что с первой по пятую палаты налево, с шестой по десятую – направо. Он поворачивает туда.
– А-а… А-а!
– Только у нас – кредит ноль процентов! Покупай с выгодой!
– Сестра! Сестра же, едрить-колотить!
Палата его оглушает – звуками, запахами, ядреным светом. Кто-то громко стонет, на выдохе. На полную мощь работает телевизор, прикрученный напротив входа практически под потолком. Лампы дневного света бьют в глаза, съедая полутона, скрадывая объемы. Четыре койки, две слева, две справа. Пахнет плохой столовской едой, лекарствами и вяленой рыбой.
– Сестра!
Обалдев с порога, Ильдар не сразу понимает, кто лежит на койках. Он видит только женщину, которая сидит возле дальней, у окна справа. Обычная, серая женщина, кажется, она плачет. У нее растерянное, потерянное лицо побитой любимым хозяином собаки. Она быстро поднимает на него глаза – и сразу же опускает на лицо старика, лежащего на койке в высоких подушках. Глаза старика открыты, рот тоже приоткрыт. Блаженное выражение тупого ребенка застыло на лице.
– Папа, папа, съешь еще, видишь, тортик, это же твой любимый, – монотонно повторяет женщина, поднося к губам старика ложку; она держит перед собой на блюдце помятый кусок торта с белым кремом.
Ильдар удивляется, как выхватил ее голос за грохотом телевизора, она же говорит почти шепотом, одни губы движутся:
– А-а. А-а! – снова раздается с койки у двери.
Там тоже старик, но он, похоже, спит. Он сухой, тощий, рот запал, глаза и щеки ввалились. Острый, как клюв, нос направлен в потолок. Рот приоткрыт, губы обмякли, стон вырывается из них при каждом выдохе. Одеяло аккуратно поднято до самого подбородка.
Еще одна койка у двери слева пустая. А на следующей, ближе к окну, лежит на боку кто-то. Или что-то. Одеяльный холм. Глыба, которая не может быть человеком.
– Сестра! – завывает оттуда, и Ильдар понимает: это тело без ног. Лысый череп с белесыми отметинами торчит из-под горы одеяла.
Он идет туда. Заходит в узкий проход между стеной и кроватью.
– Только самое нежное для нежнейших попок! – жизнерадостно сообщает над головой телевизор.
– Се… – начинает Белый и обрывает себя, поднимает глаза и осклабливается: – Ры-жий. Пришел-таки, едрить-колотить. Ну-ка, переверни меня. Они забыли, положили прохлаждаться и ушли, чаи гоняют, сукино вымя, не дозовешься никого, сдохнешь, не подойдут. Давай-ка, переверни. Вот так. Все яйца уже выстудил. Да выключи ты эту молотилку, не слышно за ней ни хера!
Белый кашляет, потом снова командует, и Ильдар почему-то делает все, что он требует. Превозмогая тошноту, берет его за руку и откатывает на спину, поправляет подушки и помогает устроиться. Находит пульт и выключает телевизор. Берет стул и садится.
– Чего так далеко, ближе садись, не съем. Чаю хочешь? Там у нас чайник, можешь себе сделать. Стаканы одноразовые. Не ссы, мы не заразные. Смерть не заразна, едрить-колотить.
И ржет. Ильдар сидит и смотрит на него, не веря, что сам сюда пришел, что он здесь. Что слушает этого мерзкого старика, обрюзгшего, лысого, злого, прикрытого казенным цветным одеялом, с раздутым животом и без ног. Под одеялом не видно, но совершенно ясно: ног нет. До самых бедер.
А ведь он не удивился, понимает вдруг. Он знал, что именно таким увидит Белого, Валерика. Валерия Пономаренко.
– А ты заматерел. И все такой же рыжий. Не полысел. Молодца. Выправка у тебя. Ну, расскажи хоть о себе, где, чего, как.
– Ты как меня нашел? – спрашивает Ильдар. Не это хотел спросить. Но и это тоже.
– Да чего не найти? Сам мне свой номер оставил, когда еще! А тут пока валяндаешься, всю жизнь вспомнишь, веришь? Вот я и стал старые номера перебирать. – Он кивнул на тумбочку. Там рядом с кружкой лежат очки, кнопочный телефон и записная книжка, старая и облезлая. Кто вообще пользуется сейчас телефонными книжками? Старики одни. Вот он и попался такому старику. – Да там и звонить-то уже некому. Куда ни ткнешь: номер не существует, или нет такого, или не туда попали. Ты один остался у меня, я же говорю.
