– У меня тут помер один ваш недавно. Мусульманин тоже. Вон на той койке. Умар. Столько к нему народу навалило! Всю палату заполонили. Сидят, что-то бубнят: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Молятся. Родня какая-то, жены, сестры, братья, дети, хер поймет. Целый аул. Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Весь день сидели, к вечеру помер. Тоска, сил нет. И никуда ведь не уйдешь. Лежи, любуйся. Телик включил, так они выключают. И так до вечера: бу-бу-бу. Я думал, свихнусь. И знаешь, что понял? – Он ставит на тумбочку допитый стакан. Берет зачем-то очки и протирает их. Кладет обратно. Поднимает на Ильдара узкие глаза, но отводит их и говорит в сторону задернутой шторы: – Я понял, что сам помирать буду, а ко мне ни одна собака не подойдет. Никто не сядет рядом. У меня же никого нет, ни жены, ни детей, никого. И это бы ладно. Так ведь и денег нет, чтобы дома, по-людски, пусть бы с сиделкой. Нет, я тут помирать должен. Как собака. А все почему? – Он снова смотрит на него, и Ильдар видит на его лице настоящую, неприкрытую злость. – Из-за нее все. Только из-за нее! Ты ведь помнишь, что она тогда сказала? Ты ведь там был!
Ильдар все помнит. И ее лицо. И открывшиеся черные глаза. И тихий голос, сухие губы, это состояние обморока – не своего, ее. Кровь на полу. Он тогда разглядел: лужа крови была под ней. И они все были в крови. Одежда, штаны. Руки. Он все это помнит.
– Ты дебил? – говорит он. – Она-то тут при чем? Что у тебя ни жены, ни семьи. Это ты сам…
– Сам?! – Белый взрывается. Был бы с ногами – кинулся бы на него. – Ты думаешь, я не пытался?! Ты думаешь, я не хотел?! Да когда? Десять лет на нарах! Десять гребаных лет! А потом – туда, сюда, и привет! Всё, поезд ушел! В шисят кому я на хер нужен? Без ног! Была бы хоть хата, может, за хату со мной кто жить согласился. Так и ее нет!
– Где же ты живешь? – Ильдар сам не понял, зачем спросил. Ему ведь ничего здесь не интересно. Уходить надо, сейчас вот встать – и уйти.
Но он сидит.
– Где-где. Не твое собачье дело. Я не про это, – ворчит Белый и вдруг снова оборачивается к нему, а глаза – злые и от злости красные, как у крысы: – Душить ее надо было, тогда же душить, я говорил! Я бы ее хоть сейчас, голыми руками! Всё вы с Серым: нельзя, нельзя! Вот оно вам! Вот я теперь где! Всё она, сучье вымя.
Вдруг лицо его снова меняется, так резко, что Ильдар чувствует, как будто его холодной тряпкой шарахнули: глаза у Белого плаксивые, губы скорбно поплыли вниз, он тянет к нему руки:
– Ильдарчик, сынок, я же тебя за этим позвал. Поезжай в это Буево, будь другом. Найди ты ее, суку эту. Найди, в ноги ей упади. Или сюда привези. Я сам перед ней в ногах валяться буду. Пусть снимет с меня всё. Пусть заберет. Это она сглазила меня, шаманка херова! Я знаю. Я к бабкам ходил, они как одна: не нашими сделано, не можем ничего. Она всё, понимаешь ты!
– Погоди, погоди. – До Ильдара наконец начинает доходить. – Ты что… ты считаешь, что она… живая?
– Да куда ей деться! Такие не дохнут.
– Но двадцать лет же прошло.
– Двадцать лет и два года… Разница-то? Ты же вон живой. И я. А не живая, так еще лучше: на могилу к ней пойди. Цветов там, конфет, не знаю чего. Водки. Все тащи. Я денег дам. Только сделай что-нибудь! Я был бы с ногами, сам бы поехал. Но я же понял-то все недавно только! Я вот когда здесь, в этой дыре оказался, а рядом этот окочурился, Умар ваш, меня как обухом по голове: она это! Всё она!
Ильдар вскакивает, но уйти не может. Руки трясутся. Живот перехватило. Он стоит и качается. Он никогда не думал, что
– Почему – я? – выдавливает он наконец. – Я-то почему должен ехать?
– А думаешь, ты особенный? Нет, Рыженький, ты такой же. Такой же, как мы. Ты там был, ты ее тоже с нами ебал. Ты ничуть не лучше. Она нас всех тогда прокляла. Троих! И меня, и Серого. И тебя!
От напряжения в глазах темнеет. Я не такой, неправда, я не такой!
Но говорит он другое – как будто согласился, принял проклятье как данность.
– Я почему, в смысле. Не Серый.
– Серый? – Валерик вдруг лыбится. – А ты помнишь, что она тогда про него сказала?
И смотрит в глаза. Ждет. Молчит. Ильдар молчит тоже. Он помнит все как вчера. Каждое слово, каждый ее взгляд, закатывающиеся глаза, этот полубред, из которого она с ними говорила. Все он помнит. Но никогда не сможет это признать.
– Нет его, – сухо отрезает Белый, выждав и догадавшись, что Ильдар ничего не скажет. – Я его грохнул. Как она и сказала. Тогда же. Я.
Я не помню уже, когда это началось. Кажется, была осень, пора перегонки оленей. А может, была весна, и пора ставить защиту на людей и животных. А может, ничего этого не было, просто много всего накопилось – и требы, и обряды, и новые дети появлялись, и их надо было правильно принять, и новые люди уходили за реку, и их надо было правильно проводить… Много дел у камсы, но беда в том, что камсы не было.
