Злата увидела, что лиственницы уже озолотились. Тайга стояла праздничная. Воздух стылый. Те самые утки, за которыми они охотились весной, вывели потомство и теперь пускались в обратный путь, на юг, свист их крыльев и крики журавлей стояли в воздухе.
– Варна! – услышала Злата из леса, и на поляну выкатился Зотан.
– Варна, война! – Он остановился под лабазом. Он чуть не прыгал от возбуждения.
– Снова? – изумился Варна.
– Ильчи напали! А потом наши! Потом ильчи опять! Того гляди, со дня на день придет большое войско!
– Не пойму, чему ты так радуешься? – спросил Варна.
Злата молчала. Она смотрела сверху вниз, и предчувствие тянуло ее неприятной болью в желудке.
– Я такое придумал, Варна! Дай мне крыло!
– Зачем?
– Я полечу над ними! Я возьму мешок, а в мешке – горшки. С углями! Я буду бросать их сверху! Прямо на головы ильчи! Р-раз! Р-раз! А потом из лука еще – вжих! вжих!
– Помолчи! – Варна побледнел от гнева. – Голову совсем потерял?! Никакого тебе крыла! Я не для того его строил!
– Но Варна! Разве ты не понимаешь – это же победа, железно!
– Молчи, пока я тебя отсюда не вышвырнул! Даже думать о таком не смей! Крыло – не для войны! Никуда ты на нем не полетишь! Я его еще не испробовал, неизвестно, можно ли на нем летать.
– Можно! Можно! Ты же летал!
– А ты не полетишь!
– Но как ты не понимаешь!..
– Уходи, Зотан! Пока я тебя не выгнал!
– Вар-на!
Он чуть не плакал. Но Варна ушел в лабаз и увел с собой Злату, у которой уже кружилась голова и пальцы окоченели. Они сидели на соломе, он грел ее руки, вместе они еще долго слушали, как Зотан причитает внизу.
Потом он ушел.
– Мальчик прав, – сказала Злата. – Ты сделал страшное оружие.
– Я никогда не делал оружие.
– Нет, неправда. Ты уже однажды сделал его. Оно помогло вам в той далекой войне.
– Я не делал оружия! Никогда! Меня обманули!
Его губы дрожали, а глаза горели. Он впервые кричал на Злату.
– Успокойся, – сказала она и погладила его по щеке – он готов был заплакать. – Я все знаю. Ты не делаешь оружие, но все, что ты делаешь, может оружием стать. Таков мир.
– Я не дам Зотану крыло.
– Конечно, нет.
– И никому его не дам.
Она промолчала.
Но они ничего не успели сделать.
Если бы только Злата вышла в тот день из лабаза. Если бы снова запела на своей поляне. Мал увидел бы ее и понял, что ей хорошо, что она жива и даже не ждет ребенка. Но она не вышла, он ее не увидел, и это развязало ему руки. Он уверился, что она в Буни. Он убедил себя, что больше ничто не мешает его планам уничтожить ильчинов. Раньше он боялся одного: столкнуться в бою с Малой. Он знал, что она не останется в стороне, если случится война. Она была лучшим лучником среди ильчи, она оставалась лучшей и среди ильчинов, а поймать стрелу, посланную ее рукой, Мал совсем не хотел. Как не хотел и убить ее. Поэтому он боялся, поэтому не нападал.
Но если Мала в Буни, Малу бояться уже нечего.
Кроме того, река обмелела. Каменистые перекаты по колено коням шумели там, где обычно с лодок ловили рыбу.
В сумерках конница ильчи перешла реку и широкой волной покатила к станам ильчинов. Но не застала их врасплох, ильчины были готовы: боевые рога затрубили, боевые олени с рогами, покрытыми сажей, выдвинулись от домов.
Зотан тоже был готов. Он успел сбегать в стан и вернуться с двумя оленями, а также луком, стрелами и большой кожаной торбой. В торбе гремели горшки, в которых в детском доме Камлаков, где он жил до сих пор, варили малышам кашу на рыбе, наваристую и жирную. Из горшков пахло пищей и детством. В эти горшки Зотан нагреб из кузнецкой печи горячих углей, сложил в торбу и, прицепив крыло на второго оленя, пустился к утесу короткой, летней дорогой.
В сумерках он был наверху. Он собирался отдохнуть и перекусить, достал кусок вяленого мяса в тот самый момент, когда внизу раздались голоса боевых рогов. Тут и там стали вспыхивать факелы. Большая пустошь, сбегающая от стана Камлаков к реке, начала заполняться людьми. Зотан видел сверху, как две волны схлестнулись. Осенние сумерки неверные, свет быстро выходит из воздуха, тайга под ногами кипела от ветра. Стоя на краю утеса и дрожащими руками прицепляя крыло, Зотан пытался вспомнить все, что рассказывал ему Варна про потоки теплых и холодных ветров, все, что сам понял, целое лето наблюдая за полетами коршунов. Он прочно укрепил торбу на шее, на живот повесил колчан со стрелами, лук пришлось пристроить через плечо, это было неудобно, но иначе не получалось. У него был с собой факел. Он сунул его в один из горшков и, когда огонь разгорелся, поднял вверх, дождался, когда новый порыв ветра полетит из тайги, заставив лиственницы дружно застонать, – и с криком прыгнул вниз.
Ветер подхватил его и понес.
