– Я давно догадалась, что ты слепая, – все еще всхлипывая, но уже спокойно сказала Золна. – Надо же было проверить. Ты слепая, как мышь, которой дети вырезали глаза, чтобы она не могла убежать, теперь я это точно знаю. Но ты не бойся, я никому не выдам твою тайну. Я даже обещаю приносить тебе еду, я пришлю тебе лучшую свою служанку, чтобы она ходила за тобой. Только верни моего сына.
– Его нет в Буни, – сказала я, шаря по столу – где-то там лежал нож.
Зотан-мертвый, все это время стоявший за плечом жены – его я видела хорошо, в отличие от самой Золны, – скорбно наклонил голову. Он молчал, страшное горе отпечаталось на его лице. Ему и не надо было ничего говорить.
– Я знаю, что его нет в Буни. Мертвый муж мне сказал. Но где же он? Где мой мальчик?
Я наклонилась и разрезала ножом ремни.
– Помолчи, Золна. Мне все еще нужно подумать.
В своей внутренней темноте я увидела бесконечную равнину, темную, вымороженную, пустую и безлюдную, и страшная, тяжелая тень стала подниматься из-за горизонта. Тень имела плоские рога на голове, они качались, подобно рогам у сохатых. Тень опустила голову, взрывая бесплодную пустошь.
Хели идут, поняла я. У богов тоже случилась война. Пока я сижу здесь, слушая россказни этой дурынды, которая хочет исправить то, чего исправить нельзя, у богов тоже случилась война. Значит, дело не в нашей камсе. И мор у них не от нашей камсы. Она и правда застряла там, но не она принесла беды. Зотан улетел к богам – вот от кого случился мор. Бесприютный, испуганный мальчик. Вот кто наделал у богов бед. Но как его унесло к ним? Почему крыло смогло промчаться вверх по течению Сэгэде?
И где мне его теперь искать?
– Его больше нет, Золна. Его нет ни среди живых, ни среди мертвых, потому что он улетел к богам. Это все равно что погибнуть. Он сгорел, Золна. Никто не может попасть к богам и не сгореть. Ты можешь его оплакать.
Она завыла. Я слышала, как ее ногти царапали стену печки.
– Его уже не вернешь. Все, что я могу, – это помочь ему найти дорогу в Буни.
Моя ладонь нырнула за пазуху и нащупала там два плоских камешка – два отпечатка левой детской ступни. Хели приближались. Теперь я видела, что теней много. Целое стадо, потерянное много лет назад, прокладывало себе путь – через чертог богов, через наши земли за реку, домой.
Но, может, я еще успею.
Вечер субботы провел с матерью, походили по магазинам, посидели в кафе. Она цвела. Звонил Сереже по видео. Чтобы этот звонок состоялся, долго списывались, сын то не отвечал, то тянул, мол, занят, не знаю, когда смогу…
Не поеду я никуда, думает Ильдар утром в воскресенье, пока мама снует по кухне, а Сабантуй трется у нее под ногами, бросая в его сторону недоверчивые взгляды. В окне несмело разворачивается весна, светит солнце, снег лежит на детской площадке проплешинами, на тротуаре большие черные лужи, в них купаются воробьи. Квартира матери на втором этаже хрущевки, тут маленький грязный двор, весь заставленный машинами, но почему-то уютно. Птичий гомон слышно в приоткрытые окна. Тянет свежим ветром.
– Ты не слышишь? Сегодня чем займешься? – спрашивает мать. – Может, к тете Але сходим? Она все время спрашивает про тебя. Ты ее, наверное, и не помнишь. Ангелина Алексеевна, мы в школе вместе работали.
– Мне надо кое-куда съездить, – выдает он неожиданно для себя.
– По работе?
– Да, мам. По работе. Извини, мне надо позвонить.
Встает и уходит в комнату. Набирает номер начальства –
Машина стоит под окном через сорок пять минут – ровно столько нужно, чтобы доехать сюда от завода. Водитель, молодой парень, смотрит подобострастно, выпрыгивает, услужливо открывает перед ним дверь.
– Ильдар Ниязович, я ведь ваш, можно сказать, фанат! Все ждал, когда вы на заводе появитесь, – говорит, возвращаясь на свое место и сразу трогаясь. – А как узнал, что вас везти, о прёт, думаю! Дадите автограф?
Они уже выруливают со двора на проспект.
– Адресок-то не забьешь в навигатор? – кивает Ильдар. – Или ты знаешь, куда ехать?
– Виноват. А мы не на завод разве? Диктуйте.
