Золотое время полностью

Ильдар диктует. Лицо у паренька меняется.

– Ого, два часа в одну сторону! Я ж это… думал…

– Маршрут перестроен, – говорит железный голос. – Поверните налево. На светофоре поверните налево.

Ильдар замечает раскрытый блокнот и ручку под лобовым.

– Здесь, что ли, расписаться?

– Ой, да. Вы… если не сложно…

– Как зовут?

– Кого? Меня?

– Как меня зовут, я еще помню.

Паренек смущенно смеется:

– Комаров! Можно Сережа.

– Как сына моего. Ты на дорогу смотри, Сережа.

Степь тянется за окном все два часа. Степь пегая – где пригрело, рыжая да черная, где холодно – еще белая. Изредка видны табуны низеньких бурятских лошадок. Глупость все это, ведь знаю же, не стоило ехать. Что за черт дернул? Если бы не Сережа Комаров, который молчать не умеет в принципе, настроение упало бы до нуля.

– Я ведь тоже хочу в летное. Вы как считаете, возьмут меня в моем возрасте?

– Эк у тебя и возраст!

– Не, ну правда? Не всю же жизнь баранку крутить. Это ладно, когда вас повозить или там из начальников кого, это лафа. А завтра шлют на «Шишиге» в тайгу. Какие-то там радиовышки, чего ли. Я сам ничего не знаю, мне точку дают, маршрут-квитанцию, и езжай.

– Да понятно, работа. Я ведь тоже, куда отправят, туда и лечу.

– Ваша-то работа поинтереснее будет. А что, страшно перед полетом?

– Нет. – Ильдар буднично пожимает плечами.

– Ну не страшно, а это – как правильно-то? Волнуетесь?

– Волнуешься, когда совсем первый вылет. Когда самолет только с чертежей сошел. А завтра будет просто штатный налет.

– Штатный-то штатный, но все равно же испытание.

– Испытание – это работа. Порой нудная. Тут проверить, там отследить отклик машины на нагрузки. – Ильдар сам не понимает, почему так хочется остудить этот молодой пыл. – И сейчас машина простая в налете, можно сказать, рабочая лошадка для грузовых перевозок в удаленные точки, в тайгу. Но хорошая. Крепкая лошадка.

Представляет, как уже завтра сядет в кабину, пахнущую свежим пластиком. Нет, не сразу сядет. Сперва обойдет, сам все проверит, охлопает борта. Как в детстве делал всякий раз с бабушкиной кобылой. Кобыла была старая и смирная, но он все равно всегда охлопывал и оглаживал, прежде чем сесть ей на спину, не то из ритуальных соображений, не то из уважения, не понимал сам.

– А вам не хотелось… ну, я не знаю – чего-то? Скоростей там. Экстрима. Военной авиации… – гнул свое Сережа.

– Я сознательно в гражданскую шел.

Разочарование отражается на лице у Сережи, но погасить его энтузиазм не так-то просто.

– А правда, что вы у нас выросли? – переключается на биографию.

Ильдар чувствует, что попал на интервью и дорога не обещает быть тихой.

– Я деревенский. До четырнадцати лет овцам хвосты крутил.

– Да ладно? – Сережа осклабился. – Так вы такой же, как я, типа! Я ведь тоже из деревни!

Быстрый взгляд – Ильдар сам от себя такой реакции не ожидал, как будто в нем сработала натянутая тетива, – отрезал, как по щеке наотмашь:

– Нет, я не такой же.

Парня аж дергает. Большими глазами вперился на дорогу, напрягся. Вот дурак, к пацану-то чего прицепился. Он вообще ни при чем.

– Я давно в деревне не был, хочу сказать, – постарался смягчить.

– Понятно. Я вообще думал, у нас тут только буряты… – Он осекается, быстро оборачивается, улыбается глупо и примирительно.

Ильдар покровительственно кивает – один-один, чё.

– Все так думают. У нас было большое татарское село. У бабушки хозяйство, скотина. Вся семья вкалывала. Мама учительницей работала, она одна не при делах, а я с детства все умел – и овцу заколоть, и корову подоить.

– Фигасе! Я когда рос, у нас корова ходила одна на всю деревню.

– На такое хозяйство пахать надо с утра до ночи. У нас бабушка вот такая была, она семью держала. – Ильдар сжимает кулак. – Без нее все развалилось. Дом продали и переехали с мамой в город.

– А отец?

– Он с бабушкой погиб. Они вместе домой возвращались, зима, гололед, отец за рулем.

– Труба. – Сережа болезненно морщится, водительское несчастье ему понятно. Потом надевает официальное лицо: – Сочувствую.

Ильдар пожимает плечами. Сережа чуть старше его Сережки, но у него простое, глуповатое лицо. Если скосить глаза, то кажется, что рядом сидит он сам – в те самые девятнадцать, которые случились там, куда они едут сейчас. В те самые, такой же пацан. Прав ты, Сережа: я такой же, совсем такой. От себя не уйдешь. Потому-то так легко все это тебе рассказывать. Но уж лучше про это, чем думать, зачем я еду туда.

За окном замелькал лес. Значит, уже скоро.

– Я вот еще что спросить хотел: вы же летаете постоянно, то тут, то там в командировках. А жена как? Семья? Ждет?

– Мы пять лет в разводе. Была потом еще одна… Тоже недавно срулила. Так что так себе, знаешь ли. Ждать никто не любит.

Сережа смотрит недоверчиво. Похоже, карьера летчика в его представлении дала крен.

– Ну, от баб-то, наверное… я хочу сказать, от женщин отбою-то нет! – сделал еще один заход.

– Да как сказать… Было бы время на них, на женщин.

Сережа замолкает. Явно начинает сомневаться.

– А сын? – ищет новый аргумент. – Он тоже в летном?

– Сын в Германию уехал. И родного отца знать не хочет.

– В смысле? Как так-то?