– Да вот так бывает. Он студент. Иняз. Зимой, как у нас все началось, взял академ и первым же рейсом вон отсюда. Сначала писал, пытался мне что-то про свою
– Вот как так-то! – Сережа хочет что-то еще добавить, но бросает косой взгляд через зеркало и молчит.
Ильдар тоже молчит. Настроение падает.
Но Сережа не был бы собой, если бы мог молчать больше пяти минут.
– А вы сами-то как решили в летное?
– Слушай, это случайно вообще. Дядя, папин брат, на заводе у нас работал, и мне тоже всегда хотелось в авиационный. Но дважды экзамены провалил. И вдруг один сказал… чего, мол, в инженеры, шел бы в летчики, у тебя здоровья хватает. И я подумал…
Внутри подкатывает неприятное. Кажется, что он впервые Сереже наврал, и от этого гадко. Хотя нет, так все и было. Просто сказал это не кто-нибудь, а Белый, и гадко самому себе признаться, какую роль сыграл этот ублюдок в его жизни. Но они сидели тогда без шиша на замороженной стройке, мужики вечерами ходили на кладбище срезать старые кресты на металлолом, а он… Машина выезжает из леса, взбирается на холм, и Ильдару кажется, что он летит и видит все сверху. Вон впереди открывается улица – знакомая, хоть и другая. Вон магазин – новое здание с сайдингом, сразу за остовом старого, от него остались обгорелые доски и куча щебня. Вон школа, площадь перед нею, ветвистая сеть дорожек к домам, поворот на ту сторону, где жила Настя…
И дальше – церковь, кладбище, река.
Кто бы мог подумать, что так зайдется сердце.
– Ильдар Ниязович, теперь куда? – спрашивает Сережа, не дождавшись продолжения истории.
– Езжай, езжай, я скажу.
Они проезжают магазин. «У Алены» написано на нем вычурными, упавшими на бок буквами. Они проезжают школу. Подростки тянутся по пустырю. На машину никто не смотрит. А ведь я знаю, чего боюсь, – боюсь ее встретить. Какая она сейчас? Сколько ей лет хотя бы? Тридцать пять? Да, на шесть лет младше. Тридцать пять… Он старается ее представить, но перед глазами все мутно, и он понимает, что даже ту Настю, какой была она двадцать два года назад, он не помнит и не узнал бы, если бы вдруг встретил. Или увидал бы на фото. Ни за что не узнал. От этого подкатывает и страх, и тоска. Хотя чего тут бояться. Мертвые не возвращаются.
– Вон там часовня. Останови.
Машина сворачивает. Ильдар выходит, вдыхает. Пахнет выхлопами и весной.
– Я пройдусь, – он неопределенно кивает на холм. – Подождешь? Потом, может, еще понадобится кое-куда заехать.
– Без проблем. Ильдар Ниязович, я только эта – до магаза и обратно. А то того, не ел ни хера с утра, как из дома ушел. Вам прихватить чего?
Он дает ему пятисотку. Сережа радостно уезжает.
Ветер летит из проулка, толкает в спину. Часовня выглядит заброшенной. Над нею лежит сизое весеннее небо, похожее на мокрую старую простыню. На кладбище идти совсем не хочется. Но куда еще идти, если не на кладбище.
Оно изменилось больше, чем деревня. Или Ильдар тут все хуже запомнил. Не пытался никогда запоминать – могилы и могилы. Кажется, их теперь больше. Значительно больше, кладбище растеклось далеко по холму, кресты мелькают уже в сосняке, растущем по берегу.
Он идет вдоль оград, непроизвольно читая имена, вглядываясь в темные фотографии, выхватывая даты. Когда видит
Конечно же, ноги приносят его на знакомый холм, к знакомой могиле. Памятник потемнел с годами, но вокруг ухожено – явно регулярно бывают. Ильдар чувствует, как начинает покалывать от волнения ладони. Замечает знакомую баночку со свечкой, чашечку для чая. Она всегда сидела тут, просто сидела, ничего не говорила. Представляет, как ее руки дергают сорняки, моют памятник, убирают могилу. Он как будто видит ее снова – те же руки, та же спина, только двадцать два года спустя.
– Коля! – слышит сзади удивленное и радостное. – Николай!
И шаги.
Оборачивается в тот момент, когда женщина подбегает. И останавливается:
– Ой, простите. Обманулась. Думала, Коля Фролов приехал навестить. А вы… тоже родственник?
Одета прилично, но сразу понятно, что деревенская, местная. Невысокая, сухая, умное лицо, тонкие губы, быстрые, проницательные глаза. Она его уже запомнила, мелькает в голове.
Этого только не хватало.
– Нет, я случайно. Смотрю просто.
Начинает спускаться с холма к реке.
Но потом останавливается, оборачивается и кричит:
– Я вообще-то ищу тут одного человека. В смысле, могилу. Женщина, ее похоронили в двухтысячном году.
Молчит, смотрит удивленно. И правда, что можно на это ответить – ищешь и ищи, ей-то что? Идиотская затея, просто идиотская… Он злится и снова делает шаг, но теперь окликает она:
