Он чувствует, как обдает холодным ветром. Как будто прямо перед лицом пролетело что-то тяжелое, страшное – шу-у! – и не задело, прошелестело мимо. Да, они были здесь. Но Белый ничего не сказал про третьего, про него. Почему? Да потому что про то, что случилось в подвале магазина, тогда не знали. И он не стал говорить. Белый не идиот, чтобы на себя наговаривать, и он сразу понял, что ничего не известно, что в подвале никого не нашли и никого за это не ищут. Вот если бы известно было, он бы ни за что не стал все на себя одного брать, он не из таких. А так на нем оказалось только одно убийство. Просто убийство, без отягчающих, еще и помощь следствию. Белый не дурак, он такие вещи понимает прекрасно.
Так вот почему он решил, что она жива, догадывается Ильдар. Вот почему так стремился сюда снова. Белый здесь был тогда же и знал, что в подвале уже на следующий день не было никого. Это он, дурак, поперся на кладбище – потому что для него она давно мертва.
А она не мертва. С ней непонятно что случилось.
Дверь захлопнулась, тайна оставалась тайной – и тогда, и сейчас.
– Успешно, Ильдар Ниязович?
Сережа Комаров из машины на сей раз не выскочил, но дверцу ему открыл, перегнувшись со своего водительского.
– Вполне.
Сразу тронулись. В начинавшихся сумерках мутно белеет бок часовни. Женщина, с которой он говорил – зачем-то успел узнать, как ее зовут: Ольга Михайловна, – спускается по дороге в другую сторону.
– Перекусить хотите? – Сережа кивает на пакет между креслами. – Ряженка, булки какие-то. Колбасу брать не стал, вдруг вы свинину не едите. Пирожки там еще были жареные, но я их тоже… Не стал брать.
Ильдар чувствует, что голодный. Понимает, что Сережа врет – слопал и колбасу, и все пирожки сам, – и отчего-то становится весело от этого незамысловатого, почти детского вранья.
– Все в порядке. Ряженка – самое то.
Он чувствует себя так, будто получил что-то ценное, важное, оно теперь с ним, увозит его домой почти осязаемое. Что это? То, чего он уже однажды избежал, – на черной трассе и потом, когда сюда возили Белого, когда все могло открыться?
Или просто про Настю – что Настя в городе?
– Магаз у них чудной, – болтает Сережа, руля на колдобинах дороги. – Армяшки держат. Коньяк хороший, представляете, возят прямо из Еревана. В такой-то дыре – смотрю, нормальный коньяк. И цена вменяемая. Я отцу прихватил, на днюху подгоню, он у меня ценитель. Разговорился с одним, знаете, что рассказал. Они здесь уже двадцать лет. Сначала тут другой магаз был, старый, советский еще. Сейчас от него фундамент один и груда мусора, никак не растащат. Будем проезжать, покажу. Там в девяностых грохнули продавщицу. Грабить пришли, думали, не будет никого, а она возьми и явись до начала смены. Ее и грохнули, из дробовика, охотники были, тупо за водкой ведь шли перед охотой. Жуть! В этот магазин люди ходить перестали. Боялись, чего ли. Продавщица эта еще какая-то не такая, они ее шаманкой считали, прикиньте! В общем, забросили магаз, у них тут еще один есть, на другом конце деревни, вот туда ходили, а этот загнулся. А армяне приехали как раз, большая семья. Решили – место хорошее, возле трассы. Построили новый магазин, а тот разобрали. А то там жуть какая-то творилась, представляете: призрак поселился! Прям натуральный. Дверьми хлопал, скулил по ночам. Люди зайдут – никого. Целую зиму, говорят, так было. А потом, весной, нашли там бомжиху. И не просто – беременную, прикиньте! Откуда она взялась, не понял никто. Они заметили, что продукты пропадают. Не много, а так, по мелочам. У них склад еще там был вроде как. В общем, стали следить и нашли ее – она там как-то жила, без света, без отопления, хорошо, что уже весна, не мороз. Беременная, говорит, была, брюхо уже – во! А кто такая, откуда – ничего не помнит, прикиньте! И что-то с ней там не так, фельдшерица осмотрела: в город надо, говорит. Так и отправили в город, а развалюху сожгли, магазин, в смысле, старый. Чтобы не мешался больше. Да вон там! Видно еще, что было что-то, трава, говорит, только год как растет.
Они выворачивают на трассу. «У Алены» светится неоново-алым в сгущающейся темноте. Больше не видно ничего, ни остова, ни холма, ни прошлого.
– Сережа, ты меня в городе до музея подбрось.
– Какого?
– Краеведческого. Знаешь? Который в старой усадьбе. На проспекте.
– А, это да. Знаю. Так не успеем же, Ильдар Ниязович. Он до скольки? Время – пятый час, еще ехать, потом в центре могут пробки.
– Это неважно. Ты меня там высади, и все.
– Будет сделано.
Он откидывается в кресле и закрывает глаза.
Просыпается с больной головой, легкости, которую увозил с собой из Буева, как не бывало. Вокруг уже город. Центр. Они стоят на светофоре на перекрестке главного проспекта. Через сквер виден белый забор усадьбы.
– Музей, Ильдар Ниязович.
– Спасибо, Сережа. А это там что?
Он всматривается в забор. Внизу что-то нарисовано – какие-то животные. Проследив за ними взглядом, он видит вход в подвал.
«БарДо» – светится вывеска.
– Клуб какой-то? Музыка, что ли?
