Бармен приносит пиво,
И в голове зарождается только одно слово:
Лица не видит – длинные темные волосы скрывают. Светлое пальто, кажется, серое – в этаком свете не разберешь. Высокие сапоги. Быстро проходит к бару, но присаживается на высокий стул так неуверенно, будто готова в любой момент сорваться и стремительно уйти. Пальто расстегивает. Стаскивает с шеи цветной шарф. Смотрит на стену алкоголя, и Ильдар наконец видит ее лицо: растерянное, тревожное. Озирается по сторонам, будто ищет знакомых или боится кого-то встретить.
Но кто – она?
– Как всегда, сестренка? – спрашивает ее бармен. – Кофе, черный, без сахара?
– Кофе, да. И коньяка.
Голос глухой. В глаза бармену не смотрит.
– Кофе с коньяком? – переспрашивает тот.
– Коньяк, да. И кофе.
Бармен смотрит на нее испытующе, но больше вопросов не задает. Отходит к машине делать кофе. Она оборачивается, осматривается, быстро скользит взглядом – Ильдар вздрагивает. Но нет, это не может быть
Уже избавилась от шарфика, положила на колени, аккуратно расправляет.
– Разрешите вас угостить.
Он еще секунду назад не думал, что скажет это. Видимо, сегодня весь день такой – день необдуманных решений.
Поднимает на него глаза. Слегка хмурится.
– Спасибо. Не надо.
– Просто угостить.
Смотрит в глаза дольше. Он выдерживает взгляд. Она – не она. А вдруг и правда – она. Что тогда?
– Два коньяка, пожалуйста. И два кофе, – говорит Ильдар бармену.
Она бросает быстрый взгляд, но молчит. Бармен продолжает делать кофе.
– Вы военный? – спрашивает тихо. Больше не смотрит на него.
– Нет. А почему вы так решили? Погоны просвечивают?
Она улыбается, но тут же сдерживает себя. Видно, что обычно ее легко насмешить, но сейчас ей слишком тревожно.
– Просто вы так… как бы это правильно выразиться? Уверены в себе.
– Это плохо?
– Не знаю. Но это слишком… предсказуемо, что ли.
– Не понял. Почему?
Она пожимает плечами.
– Такое время.
Он смотрит на часы.
– Без пятнадцати восемь.
Она опять еле заметно улыбается.
Бармен ставит перед ними кофе. Наливает в рюмки коньяк. Они оба молчат, наблюдая за ним. Друг на друга не смотрят. Она пьет осторожно, едва касаясь губами, словно боится обжечься. Он выпивает быстро, не чувствуя вкуса, заказывает еще.
– Вы никого не ждете? – спрашивает, когда бармен тактично отходит, налив ему повторно. Она не оборачивается, обнимая длинными пальцами свою чашку, словно об нее греясь. Свет вокруг неверный, все мерцает в полумраке, и какая-то искра то и дело проскакивает у нее в волосах, и от ее профиля, подсвеченного алым, у Ильдара сладко сосет под ложечкой. – Сядем за столик?
Она еле заметно кивает, берет недопитый коньяк, спускается со стула и сразу идет в глубину зала. Он несет за ней чашечки так торжественно и серьезно, будто придерживает невидимый плат с ее головы. Замечает, как напрягся пресс – будто пошел на взлет. Кровь шумит в ушах.
Я выхожу из темного, узкого коридора – и останавливаюсь на пороге. Все очень изменилось. Помещение полно людьми. Играет музыка. Перемигиваются разноцветные лампочки. Мне становится страшно. Зачем я пришла сюда? Неужели только потому, что я видела Матерь именно здесь в последний раз? А вдруг она не придет? Она не живет там, где я встречала ее раньше, а другого ее дома я не знаю. Где мне тогда ее искать?
Медленно прохожу, вглядываясь в лица, насколько возможно в темноте. Все говорят приглушенно, все как будто чем-то подавлены. Мужчина за стойкой протирает бокалы. Он не видит меня, не мешает мне наблюдать. Здесь больше света, поэтому я останавливаюсь возле него. Я не знаю, что мне делать.
Хлопает входная дверь, я чувствую, как из коридора по ногам течет холодный воздух. И почти сразу вслед за ним вкатывается человек. Он еле стоит на ногах. Доносит себя до стойки и падает на стул руками, облокачивается всем весом.
– Пива! Пиво есть?
– Сашок? Давно не был. – Мужчина за стойкой смотрит на него, хмурясь. – Ты уверен, что тебе не хватит?
– Мне хватит. Ты прав. Мне уже хватит. Но одну надо.
Он с трудом ловит равновесие и забирается на стул. Садится, начинает снимать с себя куртку, шапку, раскручивает с шеи шарф. Меня он не замечает. Не смотрит в мою сторону. А я стою, обмерев, и не свожу с него глаз.
Он очень изменился. Он высох и потемнел, у него большие, скорбные глаза, он стал старше, грубее, у него пробилась рыжеватая бородка и усики. Он пахнет недобрым. Его одежда не такая чистая и новая, и даже татуировка за левым ухом как будто бы потемнела. Но это все равно он, я не могу не узнать его, – Анарта, светлый бог любви.
