– Давай-ка, друг, пей и домой, баиньки. – Бармен говорит мягко, как с ребенком. Ставит перед ним кружку пива.
– Домой? – Анарта поднимает на него глаза. – Думаешь, пора?
– Ты давно пьешь?
– С пятницы. Или со среды…
– Пора, пора, точно. Завтра понедельник, завтра на работу.
– А я вот не знаю, меня уже уволили или как? Ты как считаешь, уже уволили? А я так считаю – я себе всегда работу найду. Хирурги детские везде нужны. Правда же?
Он смотрит на меня в упор и вдруг начинает падать на бок. Я бросаюсь к нему, подхватываю – он легкий, мягкий, и во мне что-то сладко, томительно охает от тяжести его тела. Совсем близко, у самых глаз мелькает зверь за его левым ухом – и тут же пропадает, не успеваю рассмотреть.
Помогаю Анарте взгромоздиться обратно на стул.
– Спасибо. Простите, меня что-то… Вы не подскажете, какое сегодня число? А день недели? Не знаете? Как же так, я тоже не знаю. Значит, нас уже двое!
Он смеется беззлобно – не надо мной, а над собою. И я смеюсь с ним вместе. Мне хорошо и спокойно, я забыла о Вире и Вирсе и о надвигающейся в нашем чертоге войне, забыла, что должна найти Зотана-младшего, забыла, что я здесь, чтобы встретить Матерь. Я обо всем готова забыть рядом с ним.
Смеяться вместе со своим богом приятно, оказывается.
– Воскресенье сегодня, я тебе говорю, воскресенье! – ворчит мужчина за стойкой.
– О! – Анарта поднял большой палец. – Вы слышали: воскресенье. Интересно все-таки, уволили меня уже или нет… Впрочем, вы знаете что: это уже не важно. Мне уже все не важно. А вы знаете почему?
Он испытующе смотрит на меня, и я замечаю, что у него глаза разного цвета. Один зеленый, теплый, он как будто бы всегда смеется, даже сейчас. Этим глазом он видит настоящее. Другой синий, холодный и грустный. Этим глазом он видит будущее. Он, Анарта, – держатель уз времени. Он смотрит на меня и ждет ответ. Но я не знаю, что ему сказать. Я не понимаю, почему ему уже все не важно.
Лицо его напрягается, и мне кажется, что он вот-вот заплачет. Непонятная мне горечь сочится из его глаз. Но тут он берет себя в руки, словно сбрасывая наваждение, и говорит:
– Вы лучше скажите: у вас дети есть?
Огонь заливает мне щеки.
– Нет, – я опускаю глаза. Анарта не может спрашивать просто так, он же все обо мне знает!
– Я тебе уже говорил: двое. Девчонки, – отвечает мужчина за стойкой. – Двойняшки.
– Двое. Это хорошо. – Анарта отпивает пива. Глаза его становятся странные – одновременно жесткие и рассредоточенные. – Вы мне только обещайте, что когда у вас будут дети, вы будете за ними хорошо следить, ладно? А то вы их выбрасываете и выбрасываете. А их всех потом ко мне везут.
– Кого? – не поняла я.
– Детишек. Маленьких. Которые в окна падают…
– У тебя опять операция была? – спрашивает бармен, подходя к стойке.
Анарта молча кивает. Молча топит губы в пиве и так замирает. Закрывает глаза, будто уснул.
– Ты на этой работе сопьешься, – качает головой бармен.
– Не успею. – Анарта отлипает от кружки, но глаз не открывает. – Не успею! И мне же с ними нравится, с детьми. Я матерям говорю: ты куда смотрела, дура?! А они только плачут. А детишки – знаешь что? Они не плачут почти. Редко. И мне с ними хорошо. С ними проще, чем со взрослыми. У ребеночка если чего болит, ты его по пузику – ать! Пощекотал легонько, он уже и смеется. Ему много ли нужно? Он потом приходит ко мне и говорит: «Доктол, на соколадку!» А я ему: «Ты мой хороший, ты лучше мне нарисуй что-нибудь». Он садится, рисует: «Это мама, это папа, это я, а это дядя доктол Саса». Я им всегда говорю: я – доктор Саша. Не Александр Герасимович, не дай бог, ему не выговорить. А просто Саша.
– Доктор Саша, – повторяю я одними губами.
Но Анарта слышит.
– Ага. Александр Журавлев, детский хирург. Очень приятно.
– Доктор-Саша-Александр-Герасимович-Журавлев-Детский-Хирург, – проговариваю я, вслушиваясь в это имя. Длинное, звучное, красивое. Вот какое полное имя Анарты, оказывается.
– Простите, а мы с вами знакомы? – спрашивает он, вглядываясь в мое лицо внимательней. – Вас как зовут?
Я обмираю, все во мне ухает, как в пропасть. Он знает, конечно, Анарта не может не знать моего имени. И если он спрашивает, это значит только одно: мое новое имя уже на подходе. А почему и что должно случиться, чтобы это новое имя пришло, наконец, ведает только он сам – и еще Вонг, не забудь его, идя за оленями в выпас.
– Мы уже встречались, – нахожу я в себе силы ответить. – Здесь.
– То-то мне кажется, я вас видел. Вы простите, у меня, знаете, на людей странная память. Я пациентов хорошо запоминаю, а вот обычных людей…
– Так, Сашок, все, давай-ка отчаливай. – Мужчина за стойкой прерывает его, машет рукой перед лицом Анарты. Очень невежливо машет, мне не нравится.
– Эй, что такое? – Анарта морщится и пытается поймать его руку.
– Ты с кем говоришь тут?
– С ней. – Он кивает в мою сторону.
– Саша. Са-ша! – раздельно произносит бармен и щелкает у Анарты перед лицом пальцами, заставляя сфокусировать взгляд на его руке. – Здесь никого нет. Слышишь?
– Пфф, ладно тебе! Я еще не настолько напился! – Он неуверенно смеется.
