– Ну конечно. В его истории болезни все черным по белому было сказано. Как сейчас помню заключение его лечащего врача, в котором было написано, что химиотерапия прошла успешно, но в течение года почти наверняка случится рецидив и тогда, если своевременно не трансплантировать костный мозг, больной обречен.
– Вы показывали кому-нибудь это заключение?
– Да – Расселу Крокиту. А он – своему боссу, Эверетту Лафкину. И тем не менее было принято решение деньги не выплачивать.
– Но вы знали, что по закону страховка должна быть выплачена? – уточняю я.
– Все это знали, но руководство компании сознательно шло на риск.
– Поясните, что это значит?
– Компания готова была рискнуть, ставя на то, что страхователь не обратится к адвокату.
– Вам известно, какова в то время была вероятность, что пострадавший прибегнет к услугам адвоката?
– У нас было принято считать, что адвоката нанимает лишь один из двадцати пяти клиентов, получивших отказ. Именно это и послужило отправной точкой в проведении эксперимента. Наше руководство знало, что ему эти штучки сойдут с рук. Страхователи большей частью были людьми малообразованными, и у нас считалось, что, получив отказ, они вряд ли догадаются прибегнуть к услугам адвоката.
– А что происходило в тех случаях, когда вы получали письмо от адвоката?
– Тогда дело принимало совершенно иной оборот. Если сумма справедливых претензий страхователя не превышала пяти тысяч долларов, мы её выплачивали да ещё приносили письменные извинения в придачу. Извините, мол, ошибочка вышла. Компьютер, например, сбой дал. Или машинистка не туда посмотрела. Я сотни таких писем рассылала. Если же сумма претензий превышала пять тысяч, то делом этим занимался уже старший по рангу. По-моему, большей частью такие претензии оплачивались. Если же адвокат потерпевшей стороны все-таки возбуждал иск, компания проводила с ним закулисные переговоры, чтобы не доводить дела до суда.
– И как часто это случалось?
– Точно сказать не могу.
Я благодарю свидетельницу, слезаю с возвышения, поворачиваюсь к Драммонду и, мило улыбаясь, говорю:
– Ваш черед.
Я усаживаюсь рядом с Дот, которая заливается горючими слезами. Она и так винила себя, что обратилась к адвокату слишком поздно, а слова Джеки Леманчик разбередили её и без того кровоточащую рану. Каков бы ни был исход, она всегда будет винить себя в смерти сына.
Но я доволен – некоторые присяжные обратили внимание на слезы безутешной матери.
Бедняга Лео медленно вышагивает к тому месту, откуда ещё можно задавать вопросы, находясь на максимальном удалении от жюри присяжных. Я понятия не имею, о чем он может спрашивать, хотя уверен: попадать в засаду этому матерому волку не впервой.
Драммонд с подчеркнутой доброжелательностью представляется Джеки, не забыв отметить, что они никогда прежде не встречались. Я понимаю – тем самым он дает понять присяжным, что даже предположить не мог, о чем она собирается поведать. Джеки угощает Драммонда уничтожающим взглядом. Ей одинаково ненавистны компания «Прекрасный дар жизни» и любой адвокат, согласившийся её защищать.
– Верно ли, мисс Леманчик, что не так давно вас поместили на лечение? – Вопрос задан тактично, почти заботливо. Вообще-то в судебной практике не принято задавать вопрос, ответ на который не знаешь, и тем не менее мне показалось, что он и сам не ожидал, к чему это приведет. Не зря, должно быть, ему что-то столь яростно нашептывали в последние четверть часа.
– Нет! Это неправда! – Джеки ощетинивается.
– Как? Разве вы не находились на принудительном лечении?
– Никуда меня не помещали. Я сама попросилась в клинику и провела там две недели. Я пользовалась полной свободой и была вольна уйти в любое время, когда мне заблагорассудится. Кстати, согласно договору, мое лечение должно было оплачиваться компанией «Прекрасный дар жизни». Медицинская страховка действовала в течение двенадцати месяцев после моего ухода. Теперь же, ясное дело, они и мне отказывают.
Драммонд грызет ноготь и задумчиво смотрит в свой блокнот; он делает вид, будто не слышал последних слов свидетельницы. Следующий вопрос, Лео!
– Вот значит почему вы здесь? Вы гневаетесь на «Прекрасный дар жизни»?
– Я ненавижу эту компанию и всех недоносков, которые в ней служат. Вы довольны моим ответом?
– И сегодня, давая показания, вы движимы ненавистью? Сводите счеты?
– Нет. Я здесь потому, что знаю правду, каким образом они обманывали тысячи людей. Это должны знать все.
Бросьте, Лео – бой неравный.
– А почему вы попросились на лечение?
