— Идут, говоришь… Думают они идти, а пока сидят у костра и дрожат от страха. Тайга-то не дом родной… До Сорочьего Ручья еще десять верст. Глухомань кругом, тишина…
— Говори прямо, чего задумал?
— Послушать хочу ребяток. Поглядеть на них, что за звери такие.
— Ребята как ребята.
— Будто и так… А ты вроде и струсил, прибежал ко мне от деток спасаться.
— Хватит тебе, пошли. — Яков встал. — Иди тихо за мной. Ребята пуганые, опасаются.
— Шагай. Подо мной и вица не треснет.
Белеющий в темноте огонь вздрагивал и качался. Не доходя саженей пяти до кустов, они сошли с тропы и стали обходить костер с подветренной стороны. В кустах было темнее, чем на открытой гари. Яков шел осторожно, вытянув вперед руки и щупая ногами землю. Никифор двигался за ним неслышно, как мышь.
— Ловкий старик, — подумал о нем Яков. — На зверя не хаживал, а скрадывать научился.
До костра оставалось еще сажени три, но идти дальше было уже нельзя, кончились кусты. Ребята развели огонь в центре небольшой круглой полянки… Никифор было пополз вперед, поднимая ружье над травой, но Яков схватил его за ноги, затащил обратно в кусты и пригрозил:
— Башку расшибу!
— Охо-хо, — вздохнул старик, устраиваясь рядом. — Сколько хлопот сами себе выдумали. А дело — то проще простого… Кончить ребят одним разом и живи спокойно.
Шумела речка, и шум ее похож был на заунывный звон осенних шмелей. Зато комаров не слышно, но старик по привычке хлопал себя по шее и по лбу… Яков глядел на ребят, как на старых знакомых. Они суетились у костра, подтаскивали дрова, ворошили огонь. На полянку падали огромные качающиеся тени и тянулись к ним. Яков отползал, тени казались ему живыми.
Ребята стаскивали к костру дрова. Трое легли, а четвертый, стоя на коленях, выгребал палкой угли.
— Ваня… Давай рассказывай.
— Сейчас. Только чайник поставлю, — ответил стоящий на коленях парень.
Он поставил на угли чайник и сел. Двое подсели к нему, слушать. Яков узнал их: и самого маленького и длинного — караульщика. Четвертого не было видно — он лежал за костром.
— Ночью дело было, начал рассказывать парень. — Осенью… Красные разведчики заглянули в окно, а в избе белые офицеры, все пьяные, нашего красноармейца допрашивают. Кричат на него: «Где твои товарищи!?» — и наганом грозят. А красноармеец смеется и говорит им: «Дураки вы и больше ничего. Разве я своих выдам…»
— Они ему еще деньги предлагали, — перебил рассказчика маленький.
— Деньги… в другой раз…
Костер вдруг зашипел, обволокся паром, ребята вскочили. Рассказчик вытащил на палке из костра чайник и бросил его в траву.
— Второй раз опрокинулся, — сказал маленький. — Даже смешно.
— Надо было развилки сделать, как у рыбаков.
— Сейчас моя очередь за водой идти, — сказал рассказчик. — А вы пока черемуховые вилки рубите. — Он покатал горячий чайник по траве, поднял за дужку и, размахивая им, побежал к речке.
Никифор ткнул Якова в бок, шепнул:
— Пошли. Мы сейчас его… — И пополз с освещенной полянки назад, в кусты.
Яков тихо встал и пошел за ним.
Зачерпнув в чайник воды, Ваня не ушел от речки, загляделся на серебристую лунную дорожку. Дорожка блестела. Это сотни маленьких лун сверкали на черной воде. И вдруг сразу исчезло все… Он хотел закричать, но твердая тяжелая рука сдавила ему рот. Он хотел вырваться, убежать, но его оторвали от земли и понесли. Он увидел шагающие по траве сапоги, хотел что-то вспомнить, хотел, но уже не мог…
Была ночь, были звезды, была трава и узкая дорожка, убегающая от речки через старую гарь в лес. Но Ваня не слышал, как скрипит трава, не видел шагающих сапог, не чувствовал, что хлещет его по лицу липкая смолка и гладят хохлатки — мягкие, добрые цветы. Он ничего не видел, ничего не слышал — его не было, его победил страх.
Сначала Ваня почувствовал боль, просто боль, и не сразу понял, что это болят руки, перевязанные за спиной крепким шнурком… Он поднял лицо от колючей земли, слизнул с губ смолистые иголки. Небо закрывали широколапые ели, под хвойной крышей было темно, как в погребе.
Привыкнув к густой темноте, Ваня увидел перед собой двух мужиков. Они молчали, сидели неподвижно, как истуканы… Немного гудела голова и ныли отекшие руки, но страха уже не было. Ваня мог думать сейчас и о ребятах и об этих мужиках, которые зачем-то притащили его сюда, связали ему руки и бросили под елку.
— Что же теперь делать, Никифор? — Это спросил большой мужик. Ваня видел только его широкую спину.
Другой, маленький, ответил:
— Подумаем. Пока очухается парень… До свету еще далеко.
Мужики опять замолчали. Ване показалось, что один смотрит в его сторону. Он закрыл глаза… Пусть мужики думают, что он все еще без памяти. Так лучше, скорее можно узнать, зачем они его в лес притащили, что дальше делать думают…
— Спросить паренька следует… Кто им дорогу указал на Сорочий Ручей… — начал один.
— Не скажет, — перебил его другой.
— Мне-то! Я с детками говорить умею… Свои были. Были… А нонче я, как Иов многострадальный, живу. Ни детей, ни хозяйства.
— Ну, а скажет?
— Отпустим, коли домой вернется. И приятелев уговорит.
— А дома расскажет все?
