— Чалдон недоверчивый, — тихо выругался Красюк. И вдруг представил, каким он сейчас стоит перед охотником — без ружья, без вещмешка, в изодранной телогрейке, с лицом черным от крови и мошки. Зверь, а не человек. Как можно такому верить?
— Честное слово — геолог, — закричал он. — Мы камни ищем. Потом тут дороги будут, города, пивные на улицах. Понимаешь? Заблудились мы. Товарищ заболел, а я дорогу ищу.
— Где товарища?
— Там, — махнул он рукой, сам не зная куда.
— Иди, кажи товарища.
— Прямо сейчас?
— Сейчас, сейчас.
— Отдохнуть надо. Раненый я…
— Ты отдыхай, а товарища погибай?
Возразить было нечего. Красюк повернулся и пошел по своему следу.
Скоро он понял, что не уверен в дороге, и крикнул охотнику, идущему сзади:
— Долгое озеро знаешь? Это в Оленьих горах.
— Знаешь, знаешь.
— Речка Светлая. Десять километров от озера. Там он остался. Больной.
— Право давай, право. Сопка большой — дорога быстрый.
Красюк послушно свернул вправо, полез на сопку. Склону, казалось, не будет конца. Вершина была — вот она, рядом, за кустами. Но, добравшись до кустов, он видел за ними другой склон и другие кусты.
— Сопка два раза обмани, третий правду говори, — крикнул сзади охотник, с удивительной проницательностью угадавший его мысли.
Взобравшись наконец на вершину, Красюк увидел далеко уходящий пологий склон и сверкающее лезвие реки. Здесь охотник подошел ближе, и Красюк подумал: не кинуться ли на него теперь? Решил пока не рисковать, сел на землю, привалился спиной к тонкому стволу лиственницы. Охотник не садился. Прищурив и без того узкие глаза, внимательно осмотрел дали и показал куда-то вниз.
— Тама твоя товарища?
Красюк ничего внизу не увидел, но согласно кивнул.
— Наша торопись, товарища выручай, — сказал нанаец и пошел, покатился вниз, маленький, ловкий, юркий.
Через час они вышли к реке, увидели Сизова, лежавшего навзничь на подстилке из пихтовых веток. Нанаец присел над ним, потрогал лоб и почему-то почесал за ухом.
— Товарища, товарища!
— А? Кто это? — очнулся Сизов.
— Охотника я. Акима Чумбока.
— Чумбока? Ну, слава богу! — сказал Сизов тихо и успокоенно, словно узнал старого знакомого. — Плохо мне, товарищ Чумбока.
— Ничего, болезня есть — человека нету, человека есть — болезня нету, — произнес Чумбока загадочную фразу.
Он положил на землю карабин, развязал свою торбу, достал кожаный мешочек и отсыпал из него на ладонь что-то похожее на табак, поднес Сизову к губам.
— Кушай нада. Трава кушай — болезня боись, болезня беги, приходи завтра.
Сизов принялся жевать и вдруг испуганно посмотрел на охотника.
— Послушай, Чумбока, я своего товарища послал в Никшу. За помощью. Тайги он не знает, боюсь заблудится. Найти его надо.
— Капитана — хороший человека, товарища — плохой человека, хитрая росомаха.
Он показал рукой в сторону, и Сизов, повернув голову, увидел сидевшего неподалеку Красюка. Долго пристально смотрел на него, словно не узнавая, и вдруг резко приподнялся, крикнул:
— Где образцы?! Бросил?!
— Хопер унес.
— Кто?
— Хопер. Наш, из барака.
— Откуда он взялся?
— А я знаю? С ружьем. Чуть не убил меня.
— Откуда он взялся? — повторил Сизов и отвалился на спину, задумался. — Зачем ему образцы?
Красюк невесело хохотнул.
— Может, он решил, что это рыжевье? Схватил мешок и смылся.
— Если так, плохо дело, Юра.
— Ясно, что плохо.
— Значит, он за нами следил.
— Ясно, что следил. Увидит в мешке камни и опять будет нас искать. А у него ружье.
— Что ж, пусть ищет. Золота у нас нет. Так ему и скажем.
— А он сначала стреляет, а потом спрашивает.
— Значит, придется сторожить по очереди. Позови Чумбоку.
Нанаец таскал ветки, разжигал костер, аккуратно сложив на земле все свое имущество. Он сам оглянулся на Сизова, встревоженно смотревшего в его сторону, взял карабин, подошел. Махнул рукой Красюку, чтобы занялся костром.
— Капитана — хороший человека. Не нада пугайся.
— По тайге ходит плохой человек. Хуже шатуна. Ты, когда шли сюда, никого не видел?
— Плохая человека пошла на солнце. Быстро, быстро. Одна сопка, другая, тама плохая человека.
— Этот человек может прийти сюда. Нам надо уходить.
— Нада мало-мало лежать, потом уходить. Туда…
Он махнул рукой на север, и вдруг, оглянувшись на Красюка, шагнул к нему, выхватил у него из рук ветки пихты.
— Плохой дерев для костра, плохой. Товарища болен, тепла нада.
— Чем пихта плоха? — с вызовом заорал Красюк.
— Она, как шаман, вредная, гори не моги, ругайся, стреляй угли. Тепла нет, пали кухлянка.
— А, делай сам!..
Красюк сплюнул и отошел обозленный. Хотелось обругать въедливого нанайца, но ругать было не за что. Это он понимал. Все-то у него не так получалось, ничего-то не знал в тайге…
